Моцарт - Клавирный концерт d-moll, №20, К. 466 (Г. Анда)

Г. Нейгауз где-то в дневнике написал, характеризуя исполнение этого концерта каким-то конкурсантом, что в исполнении "не хватало мрачного "командоровского", "дон жуановского" d-moll'я.
Но на мой взгляд, между этим концертом и "Дон Жуаном" нет почти ничего общего. Тональность сама по себе тут ни о чем не говорит.
Разве что пламя, бушующее в оркестре в начале финала, заставляет вспомнить дуэт Анны и Оттавио (№2), его быструю завершающую часть.

Клементи - Сонаты op. 50: d-moll (N 2) и g-moll (N 3)

В сущности, эта музыка весьма вульгарна. И сентиментальна, многословна. Ну, никак не может кончить, думая, вероятно, чем бы еще  ошеломить невзыскательную публику.
Странно, что мне в первый раз это понравилось, даже с Шубертом сравнивал (sic!). Это показывает, что падки мы на дешевые эффекты. Если и сравнивать с Шубертом, то, следуя одновременно Раневской и Г. Нейгаузу, можно сказать, что это уцененный Шуберт или Шуберт для бедных.
Известны слова Гете о моцартовском "Дон Жуане": "Ну разве же можно сказать, что Моцарт "скомпоновал" (Komponiert) своего "Дон Жуана". Композиция! Словно это пирожное, замешанное из яиц, муки и сахара. В духовном творении детали и целое слиты воедино, пронизаны дыханием единой жизни, и тот, кто его создавал, никаких опытов не проделывал, ничего произвольно не раздроблял  и не склеивал, но, покорный демонической власти своего гения, всё делал согласно его велениям"
(Гете - Эккерману, 20 июня 1831 г.)
И то, что нельзя отнести к Моцарту, вполне приложимо к Клементи. Яйца, мука и сахар.
Зато каким контрастом ворвалась вчера в мои уши Седьмая соната Бетховена! Вот где гений.

Мережковский, Пушкин, Нейгауз...

Мережковский неправ, когда (в "Вечных спутниках") называет "Маленькие трагедии" Пушкина "всего лишь набросками". Нет, это совершенно законченные сочинения, и Брюсов был ближе к истине, когда, опираясь на авторское определение ("драматические изучения"), полагал, что в  этих беспрецедентно лаконичных драмах Пушкин изучал  саму драматическую форму, экспериментировал с нею.
Тут имеет место эффект, о котором писал Генрих Нейгауз:

"В искусстве, как и в природе, бывают создания, явления небольшой (небольшого формата), даже малой формы, вызывающие, однако у зрителя, слушателя, читателя впечатление чего-то огромного, грандиозного. Несколько примеров наугад: в природе - Карадаг близ Коктебеля; в искусстве - многие "мелочи" Пушкина, Гете (например, "Прометей"), Лермонтова, Блока; некоторые прелюдии или ноктюрны Шопена, одна небольшая сцена из "Дон Жуана" Моцарта, увертюра к "Лоэнгрину" или "Тристану и т.д. и т.д.*
*в живописи самое потрясающее явление в этом смысле "Видение Эзехиеля" Рафаэля!"
(Г. Нейгауз. Размышления. Воспоминания. Дневники..., стр. 120).

***
Еще хочется процитировать Г. Нейгауза:
"Сейчас играл квартеты Моцарта, сверхчудесные!!! Представьте себе, какой скандал - я считаю, что Моцарт меня как чистого музыканта куда больше удовлетворяет, чем, например, Вагнер.
...
Когда вы станете постарше, наверняка больше, чем Бетховена полюбите Моцарта"
(Сборник "Мысли о Моцарте", стр. 125-126; изд. "Классика-XXI", 2004).

А вот тут я не совсем согласен:
"Бузони очень удачно сказал о Моцарте - "divinus": божественный. А о Бетховене можно сказать: человечный. В этом их различие... Моцарт - это что-то слетает сверху, а Бетховен - это растет от человека, от его музыкального гения".

Нет, Моцарт - человечнейший, но "слетает сверху" тоже. Как точно выразился Чичерин: "мост между Сириусом и мелочью дня".

В открытом уроке с А. Наседкиным по поводу моцартовской сонаты №13 (B-dur, K. 333) Нейгауз сделал такое знаменательное замечание:
"В отношении этих сонат Рихтер абсолютно правильно рассуждает, что необходимо соблюдать все повторы. В таком случае вещь ужасно выигрывает!.. Тогда у людей было больше времени, они больше наслаждались, они не спешили на службу, как мы сейчас спешим. Они наслаждались и слушали еще раз. Понимаете, это так в духе вещи!
Недавно я слышал хорошо исполненный d-moll' ный квартет Моцарта. Квартетисты играют очень хорошо, но почему-то не повторяют разделы в первой части. И выходит ерунда: первая часть куцая, вторая - страшно длинная. Несоответствие!"
(Сборник "Как исполнять Моцарта", стр. 149; в изд. "Классика - XXI", 2003).
Не спешили? Моцарт, бегающий по урокам. Вообще, кажется, вся его жизнь была страшной гонкой. Аристократы, наверное, действительно не спешили.

Мясковский - Симфония №17 gis-moll, op. 41 (Е. Светланов)

Я уже писал в ЖЖ  об этой симфонии.
А на днях попалась на глаза заметка Г. Нейгауза о ней*, и я решил ее прослушать.
Действительно, это замечательное сочинение.
Необыкновенно выразительно самое начало: будто некое пробуждение, но не радостное, а такое, когда мысль о предстоящем дне угнетает, даже ужасает. Я представил себе холодный рассвет в тайге. И - зона, вышки, колючая проволока. Вот такое пробуждение.
Написано-то в 1936-37 годах. Он, я думаю, прекрасно понимал, в какой стране живет. Это слышно отчетливо в 13 симфонии, одной из лучших его (и не только его) симфоний. О ней у меня  тоже кое-что есть в ЖЖ. И в блоге на "Классике".
Если бы еще исполнение Светланова не было столь усредненно-академическим...
______________________________
*Г. Нейгауз. Размышления. Воспоминания. Дневники. Избранные статьи. Письма к родителям. - М.: СК, 1983. - С. 159.
Конечно, я никак не могу согласиться с толкованием Генриха Густавовича (который, как и Рихтер, очень высоко ценил Мясковского):
"Основное содержание Семнадцатой симфонии мне представляется следующим образом. Симфония как бы рисует картину раскрепощения и расцвета личности в нашу великую эпоху. Вся она полна огромного драматического напряжения и даже некоторого трагизма (в первом Allegro). Эти трагические настроения, однако, скоро уступают место совершенно другим эмоциям - созерцательным (во второй части), энергичным, бодрым (в скерцо, чрезвычайно близким к народному духу) и, наконец, радостным, активным, жизнеутверждающим в финале".
Хорошенькое жизнеутверждение, когда финальные удары литавр буквально тебя расстреливают (никакого просветления, к которому так часто склонялся Шостакович). Вторая часть не столько созерцательна, сколько скорбна, а скерцо зловеще.
Но, конечно, что мог позволить себе написать Нейгауз в 38-м году.
А вот это замечательно:
"Никогда еще Мясковский не достигал такой ясности и простоты (преодоленной сложности) изложения; сложнейшая контрапунктическая ткань некоторых частей представляется как некий разнообразный пейзаж, видимый с высокой горы, - все его богатые, красивые и интересные детали образуют одно неразрывное гармоническое целое".