Про соцреализм (статья А. Синявского)

Статья А.Д. Синявского (1957).

Вывод: социализм и реализм - две вещи несовместные.

"И если представить, что нас победят враги и вернут нас к дореволюционному образу жизни  (или приобщат к западной демократии — все равно), то, я уверен, мы начнем с того же, с чего начинали когда-то. Мы начнем с революции".

Не пророчество ли это?

Горький - 150 лет

Сегодня 150 лет со дня рождения Максима Горького.
Конечно, почти никаких упоминаний. Не то, что было 50 лет назад: отлично помню, как торжественно тогда, 28 марта 1968 г., отмечалось 100 лет. Как же: великий пролетарский писатель (хотя на самом деле ничего "пролетарского" в нем нет, если не считать наскоро состряпанного романа "Мать").
В свое время, прочитав "Клима Самгина", особенно после второго прочтения под впечатлением известных московских событий октября 1993 г., я хотел составить реестр "конструктивных лейтмотивов" этого огромного романа. Типа: "насекомое", "китаец", "А был ли мальчик?", "Смирно!". Я насчитал тогда 6 или 7, но блокнот куда-то задевался. Я даже стал перечитывать "Клима" в третий раз, но не пошлО. Претензии на пейзаж у автора казались смешными и топорными после пейзажей Пруста.
Берберова и в "Курсиве", и в "Железной женщине" отрицает хоть какую-то значимость Горького как писателя на фоне европейской литературы того времени (10-20-х годов прошлого века). Я бы не был столь категоричен. Как раз после второго прочтения, в 90-е годы, уже после "Улисса" Джойса, я сопоставил это безусловно самое значительное произведение Горького ("Жизнь Клима Самгина") с "Улиссом": у Джойса поток сознания, а у Горького - поток бытия. Не знаю, найдется ли в литературе того времени прозаическое произведение таких масштабов безо всяких делений на главы, части. Даже переходы между частями (томами) условны, одно перетекает в другое. Только первый том делится на большие главы, образуя роман в романе. Впрочем, последние страницы каждого тома вызывают ощущение финала: особенно сильно в конце первого, где показана жутковатая фигура Ли Хунг Чанга на Нижегородской выставке. А лейтмотив "насекомое" разработан очень тонко. Конечно, это явное влияние Достоевского. Вспомним еще страшный рассказ "О тараканах".
Кстати, почему Горький назвал "Клима" повестью (формальное определение жанра в заголовке)? Ведь это огромный роман, и сам автор в письмах называл его "романом на 800 персон". У меня возникла однажды гипотеза по этому поводу, но сейчас я в ней усомнился и не привожу.
Не знаю, буду ли я еще перечитывать Горького. Пока не тянет. Как и Толстого, Достоевского. Думал было перечитать "Преступление и наказание" после феноменальной книги Мережковского "Лев Толстой и Достоевский", но как-то страшно.

Из старых записей (конец 90-х - 2000)

                        Гайдн – симфония как таковая, чистая симфония, «симфония-симфония». В то же время у него есть симфонии-аллегории, симфонии-характеры (в духе рационалистического психологизма XVIII века).

           Моцарт – симфония-поэма (38, 39), симфония-роман (40), симфония-философский трактат (41): в духе «Тимея».

                        Бетховен – величайшие его симфонии суть поэмы (отчасти, опера-seria без пения – 3-я, 5-я, но не 9-ая!), но есть и три чистые, «игровые», гайдновского типа (1, 2 и 8). Начиная с Бетховена доминирует именно симфония-поэма (философская, эпическая, идиллическая, трагическая) с примесью оперной театральности: Шуберт, Шуман, Брамс. Программная (в узком смысле) симфония просто до предела концентрирует эту романтически литературную струю симфонизма, поэмную струю, которую Асафьев склонен был отождествлять с симфонизмом вообще.

                        Берлиоз в недрах симфонии-поэмы создает симфонию-роман на новом этапе музыкального процесса (об этом писал Соллертинский). Соль минорная же симфония Моцарта – уникальный случай симфонии-романа в раннем симфонизме[1].

                        Симфония как реалистический, жесткий, новый роман (или повесть в духе Чехова, Бунина, Горького) – это три последние симфонии Чайковского[2]. В сущности, он отказывается от «романической» и романтической традиции жесткой констатацией безнадежности и бессмысленности земного повседневного присутствия – так же поступил Горький, определив «Клима Самгина», гигантский роман «на 800 персон», как повесть. Повесть – это не жанр, это мировоззрение; повестью может быть и пьеса, и собственно «роман». Это предельно жесткое, свободное от иллюзий романтической эпохи, мировоззрение. Мировоззрение эпохи крушения идеалов.

                        Поэтому Чайковского следует сопоставлять не с Достоевским, а с Чеховым, Буниным, поздним Тургеневым. Или с такими вещами Толстого как «Смерть Ивана Ильича». Художественное направление, которое философски было осмыслено Хайдеггером – ужас повседневного присутствия, народ (хайдеггеровское das Man), затаптывающий личность (финал 4-ой, отчасти, 5-ой, и – финал «Самгина»). В этой жесткой литературной установке не на роман-поэму, а на роман-повесть (жесткость, которая пугала самого Чайковского, и он ее лирически, даже мелодраматически, камуфлировал) – еще один аспект моцартианства Чайковского, ибо g-moll’ная симфония «параллельна» не лирическому «Вертеру» (к тому же, довольно слабо написанному), а беспощадно реалистическим «Опасным связям»[3].

                        Брукнер – богословская поэма (как у Пруста церковь в Бальбеке), симфония-месса, симфония-миф. Но это же – и «Юпитер» Моцарта, Девятая Бетховена. 

                        Малер доводит до предела симфонию-поэму, но зачинает кинематографическую симфонию, продолженную затем Шостаковичем и Шнитке.

                        Но гениальная симфония-миф – «Шехеразада» Римского-Корсакова: музыкально отождествлены султан Шахрияр и море, так что возникает мифологема «человек-море».

                       

                        В симфониях Гайдна так же «ничего не происходит» в литературно-философском, «романическом» смысле, как и в романах Дж. Остин.

                        Каким загадочным кажется мне сейчас вальс Пятой симфонии! Сцена из балета «Щелкунчик», но без сказочности, абсолютно реалистическая, бытовая картина – словно кто-то танцует у рождественской елки[4]. Но – «люди всего лишь обедают, а между тем рушатся их судьбы» – все заколдовано тембром кларнета. И когда в конце он интонирует лейттему симфонии, то можно вспомнить стихи Блока:

                                   В ее ушах нездешний, странный звон:

                                   То кости лязгают о кости.

---

[1] Роман «объективнее» поэмы. Не тут ли, отчасти, смысл противопоставления «объективности» Моцарта «субъективности» Бетховена и романтиков в книге Чичерина? Берлиозовский «роман» ближе как раз поэме (байронизм!), тогда как моцартовский «роман» g-moll’ной симфонии – трезвый, беспощадный реализм «Опасных связей». – Прим. 28.04.01.

[2] Асафьев очень точно сопоставляет эстетику «Онегина» с эстетикой чеховского театра. Да и в Третьей симфонии, несмотря на внешнюю романтическую поэмность, очень много от чеховского «жестокого реализма». Прежде всего, это блестящий финал-полонез, где выражена мысль о порабощении личного коллективным, но данным как светско-государственный официоз. Это финал жестокого социального романа, финал пушкинского «Онегина», где романтизм юной любви превозмогается долгом и поглощается «общим ходом вещей» (Гегель). Личность целиком отдается «жестоким идолам морали и долга» (С. Франк). – Прим. 28.04.01.

[3] Единственная симфония-поэма Чайковского – «Манфред», но она так и названа. Несмотря на гениальную музыку, это несомненная капитуляция перед штампами романтизма (в берлиозо-листовском салонном издании). За что и невзлюбил ее сам автор, а Тосканини исполнял прежде всего, называя  Пятую симфонию банальной (!!). Вот уж где остается только руками развести! Впрочем, вагнеро-вердиевский театральный романтический гипноз все пересиливал. – Прим. 29.04.01.

[4] Чехов: «По делам службы», приезд к фон Тауницу.

"Другая жизнь"

Захотелось вдруг перечитать повесть Ю. Трифонова "Другая жизнь" (читал ее не один раз; вообще люблю этого писателя).

Читаю и думаю: какая же убогая жизнь была у большинства советских людей! Даже в сытые 70-е, на которые пришлась моя молодость. Но мы не сознавали собственного убожества, наша жизнь представлялась нам огромной и прекрасной, хотя мы - буквально - света белого не видели. И правда: прекрасно то, за пределами чего ничего нет.

И многие сейчас рвутся в это светлое советское прошлое-будущее. Трагическая судьба закрытого общества, не сознающего себя ни во времени (истории), ни в пространстве (в мировой политике).

И с садомазохистским наслаждением отдающего себя во власть тайной полиции.

Пушкин и Вальтер Скотт

Интересно, не взял ли Пушкин мотив подмены жениха (в "Метели") у Вальтера Скотта, а именно, из романа "Сент-Ронанские воды"?
Но у великого шотландца всё кончается трагически, а у Пушкина скорее забавно. Но главный герой погибает...

Дж. Элиот "Мельница на Флоссе" (1860)

Одна из лучших книг среди тех, что я прочитал за всю жизнь. Античная трагедия (долг и страсть) , но и полноценный реалистический роман в духе Диккенса (но без диккенсовского хэппи энда). Центральный конфликт двух любящих пар сильно напомнил мне "Избирательное сродство" Гёте. Наверное, это не случайно, так как писательница как раз начала с переводов немецкой религиозно-философской литературы, и роман Гёте был, я думаю, ей хорошо знаком. Даже финальная фраза отсылает к заключительным словам гётевского романа*. Впрочем, и автобиографические мотивы, как отмечают литературоведы, тоже сильны.
Читал в переводе, но иногда заглядывал в оригинал. Перевод вполне достойный.
___________________________
*Лодка (один из лейтмотивов романа). Мэгги и Стивен в роковой поездке, когда их лодка уносится течением, а у Гёте в похожей ситуации оказываются два "преступных" любовника, Эдуард и Оттилия, в лодке на озере, в сгущающихся сумерках.

"Новая Спарта"

Кто-нибудь должен написать роман "Новая Спарта". Про нас.

О простом и сложном (из публикаций на форуме "Классика")

Есть люди, которые более всего в музыке ценят механизм. И чем этот механизм сложнее, изощреннее, тем выше сочинение. Гете удивлялся: как это можно со-чинить (сложить, скомпоновать) "Дон-Жуана".
Но сложность (сама по себе) не есть музыкальность высшего порядка. Конечно, эти качества могут сосуществовать: "Искусство фуги", последние квартеты Бетховена, но простая песня Шуберта "К Музыке" находится на том же уровне музыкального величия, что шестиголосный ричеркар из "Музыкального приношения".
Миниатюрная пиеса "Моцарт и Сальери" Пушкина сложнее (внутренне) тысячи "Улиссов" и игр в классики (хотя я горячий поклонник джойсовского романа; как и кортасаровского).
С другой стороны, можно написать 8-голосную фугу с темой в пять октав обхватом и при этом НЕ написать музыки.

Чайковский сказал как-то об опере Даргомыжского "Каменный гость", что это опера без музыки, имея в виду то, что сквозной речитатив не является музыкальной формой. Наверное, в этом частном случае классик был несправедлив, но само замечание о возможности со-чинить организованный набор звуков, не являющийся музыкой, очень точно.

Существуют по видимости очень сложные и хитросплетенные (а на деле всего лишь вычурно-примитивные) звуковые артефакты, прикидывающиеся музыкой.
(Как, впрочем, есть то, что притворяется живописью, литературой, театром, кино...
Искусствообразие, параллельно наукообразию.)
Это отсюда.

"Годы учения Вильгельма Мейстера"

Дочитываю. Последняя, восьмая, книга осталась.
Но, боже мой, какая скука!
Есть, конечно, места восхитительные, и я их отмечаю. Например:
"Чем раньше, тем лучше убедиться в том, как мало нужны мы миру. А какими незаменимыми личностями считаем мы себя! Нам кажется, будто мы одни оживляем тот круг, в котором вращаемся. В наше отсутствие, воображаем мы, замирает всё: жизнь, питание, дыхание, но возникающий пробел остается незамечен и быстро восполняется, притом нередко если не чем-то более удачным, то более приятным".
Но не покидает ощущение картонности: ни одного живого человека, а всё театральные маски, причем даже театра не живого, а кукольного.
Не знаю, то ли мой вкус уже сильно испорчен жестоким реализмом и даже натурализмом позднейшей литературы, то ли еще какая причина, но теперь подобное чтение доставляет мне мало радости. То ли дело всё в языке, и нельзя это читать в переводе? Но тогда опять всё самое главное тут в авторе, а не в персонажах. Именно - персонажах, а не героях.
Кстати, в прочитанном недавно романе А. Радклиф "Итальянец"  (и тоже в переводе, и того же времени) куда как больше красок жизни.
Может быть, прав Т. Манн в том, что у немцев несколько напряженные отношения с изящной словесностью и что им больше пристало писать музыку, а не романы?
Много лет назад, прочитав второй роман о Мейстере, я написал в дневнике:

7 дек. 1980 г.
Кончил сегодня читать "Годы странствий Вильгельма Мейстера". Захвачен не был. Но роман этот показался мне соспоставимым с "Волшебной флейтой" подобно тому, как "Избирательное сродство" сопоставимо с Cosi fan tutte, хотя я по-прежнему считаю, что Моцарт во многих отношениях (и как поэт, прежде всего) предвосхитил и превзошел Гете с его "цирлих-манирлих"-назидательностью и генеральской авторитарностью. Червь бюргерства, разъедавший Гете, почти не затронул Моцарта.
Рассуждения о Макарии, душе мира, напомнили мне петефиевского "Апостола":

Такую речь душа сказала
И возвратилась с небосвода
Обратно в тесную коморку,
Где тело ждет ее, застыв.

***
"Избирательное сродство" я до сих пор считаю лучшим романом Гете, читал его несколько раз с неослабевающим интересом.

Свифт и Пикассо

"... мне никогда еще не приходилось видеть смертных, которые бы так поражали своей фигурой, одеждой и выражением лиц. У всех головы были скошены направо или налево, один глаз смотрел внутрь, а другой прямо вверх к зениту".
("Путешествия Гулливера", ч. 3, гл. 2)

Если перевести это на "язык" живописи, получится какой-нибудь из портретов работы Пикассо.

"Все их идеи непрестанно вращаются около линий и фигур. Если они хотят, например, восхвалить красоту женщины или какого-нибудь животного, то непременно опишут ее при помощи ромбов, окружностей, параллелограммов, эллипсов и других геометрических терминов или же терминов, заимствованных из музыки, перечислять которые здесь ни к чему. В королевской кухне я видел всевозможные математические и музыкальные инструменты, по образцу которых повара режут жаркое для стола его величества" (там же).

А это просто кубизм, словесно описанный задолго до кубизма.

"Кто не с нами..."

"Надо было просто скомандовать, а если бы кто препятствовать стал или упираться - пулю ему в лоб! тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет... Убивают же шпионов, как собак, хуже чем собак!".
Так сетует (про себя) тургеневский Маркелов ("Новь", стр. 674 по ЭК), добрейший и честнейший человек. Хорошо схватил Тургенев суть революционного фанатизма (порожденного, впрочем, гнилой российской властью). И лексикон прямо из 30 годов 20 века: "Кто не с нами, тот против нас!", "Если враг не сдается, его уничтожают", "Убивать, как бешеных собак!".
***

Бедный Нежданов! Самоубийство оказалось единственным поступком, которое он смог совершить в своей жизни.

Отбор глупых

К концу письма пришло и подтверждение: старику было не  до
красных  слов.  "Если  я туп, -- писал он, -- если я не понимаю
ясных вещей и не имею достаточно глубокого образования,  и  при
этом  стремлюсь  главенствовать  и  сумею  захватить себе право
лезть в дела, мне не понятные, но затрагивающие судьбу  многих,
может  получиться  то,  что  наш Хейфец называл отбором глупых.
Непонятное     легкомысленно     отбрасывается.     Разумеется,
большинством   голосов.   Теперь   это  все  --  вредные  идеи,
вейсманизм-морганизм и кибернетика.  А  в  понятном  --  у  нас
единогласие   с  коллегами,  которые  понимают  ровно  столько,
сколько  и  я,  не  больше.  Нас,  таких  молодцов,  набирается
достаточное  количество.  И когда нас набирается достаточно, мы
можем из своей среды назначить нового Бетховена -- взамен того,
непонятного    и    надоевшего.    Можем    избрать    великого
ученого-биолога  и поставить выше Дарвина! А Дарвину -- плоский
эволюционизм пришить. И дело на него состряпать,  на  мертвого.
Мы  можем  составлять кафтановские приказы! Узнай, к чему я все
это... Я совершаю... -- тут Светозар Алексеевич резко зачеркнул
это слово и написал сверху: Я совершил!" -- и  повторил:  --  Я
совершил  нечто  загадочное для живущих. Поймет только тот, кто
сам станет собираться в дорогу. Я мог бы этого и не  совершить,
дух  мой  еще  силен.  Ан  тело, тело, Феденька, вопиет. Черная
собачка рада бы побегать еще, попугать дурачков,  да  молодости
нет.  Всю  истратила.  А тут нужна страшенная прыть. Я еще могу
владеть собой, когда на заседание вползает, как  дурной  запах,
наш  византийский  император Кассиан. И начинает меня поливать.
Или когда Саул быстро вбегает, как таракан. Терплю!  Даже  речи
их  слушаю! Анализирую! Мыслю! Но Касьян же не спит, все голову
ломает: чем бы еще меня донять. Теперь вот меня, по его указке,
потащат к ограниченному карьеристу, поднявшемуся  надо  мной  в
силу  вышеназванного  отбора. Я с ним уже общался один раз. Тут
нужны силы для противостояния. Нужна молодость. Я ведь  могу  у
него  и  закукарекать!  Нет,  не доставлю Касьяну этой радости.
Петроний вскроет себе вены, так будет лучше, достойнее".
(В. Дудинцев. Белые одежды, часть 3-я; из предсмертного письма академика С.А. Посошкова.)

Совершенство и пессимизм

Художник, достигший совершенства (как Моцарт, Рафаэль), не может быть оптимистом, ибо он острее любого другого понимает, что "Единое должно разбиться" (Гельдерлин) - как китайская ваза в "Идиоте" Достоевского.


"Наивысшая  зрелость  и  наивысшая ступень,  которых что-либо может достигнуть, это та, на которой начинается его гибель" (Гегель).

Так что перфекционизм обязывает к пессимизму.

Пальмы и готика

"Мороз и цветы! Какая противоположность!", - говорит Версилов у Достоевского.
Вот пальмы и готика - тоже противоположность, как мне кажется.

Но сама Хиральда - не готика, а мавританский минарет, верхушка которого заменена колокольней в ренессансном стиле.

Моцарт - Клавирные концерты №22 Es, K. 482, и №23 A, K. 488 (Г. Анда)

Как-то особенно остро воспринял сегодня резкое изменение тональности при переходе от финала 22-го к первой части 23-го: тритон Es - A.
Но как я люблю 22-й! Не понимаю, почему Эйнштейн усматривал в нем какую-то дань рутине.

Как-то я написал о второй части:

До мажорная вариация в этом Andante мгновенно вызывает в моей памяти “Песнь духов над водами”. Не любовная серенада предшествующей, ми-бемоль мажорной, вариации или медленного эпизода финального рондо, но именно песнь духов; безличные стихии, флейты и фаготы, играющие по принципу эха или отражений в воде.

            В покойном ложе
            Сонной долиной скользит,
            И в озерную гладь,
            Тешась, глядятся
            Тихие звезды

    Флейты и фаготы. Небо и бездна... Zur Tiefe nieder.

А 23-й почему-то связывается у меня с 4-и бетховенским.

Перл творчества ВОХРы

Объявление на проходной одного московского завода:
"Лицо военизированной охраны имеет право проводить досмотр вещей и документов, а также изъятие вещей и документов у этого лица".

Теория и действительность

"И, наконец, известно ли мне, как близко, на какой последний волосок пришлось подойти известному лицу к той границе, за которой начинается абсолютное небытие, - и все для чего? Для того только, чтобы овеществить, сделать реальностью замысловатый бред, излившийся с кончика шкодливого пера капризного, избалованного теоретика!..".
(А. и Б. Стругацкие. Отягощенные злом, стр. 454; ОЗ, 24).
Если теория не соответствует действительности, то нужно исправить действительность так, чтобы она соответствовала.

О Тарковском

Никого из кинорежиссеров нельзя сравнить с Тарковским по музыкальности. Можно построить сколь угодно хитроумную сеть соответствий (как, например, в «Новой волне» Годара), и это будет, если угодно, искусной имитацией музыки. Но тут получается «ненаполненная интонация» (если употребить выражение Э. Денисова). Музыка, которая не звучит, но которая только видна. У Тарковского - предельно наполненная интонация. Его фильмы – это Зов[1], мучительный, трогательный, горестный. И если Пруст считает признаком таланта способность уловить в себе некую мелодию и затем выразить ее, дать услышать ее другим[2], не замазав ее рассудочными схемами и всякой идейностью, то Тарковский – подлинный гений.

---

[1] Поразительно, но фильмы Тарковского кажутся гениальным художественным комментарием хайдеггеровского учения о совести как зове заботы в «Бытии и времени».

[2] «Талант – нечто вроде памяти, которая позволяет им, наконец, приблизить к себе эту смутно доносящуюся музыку, отчетливо различить ее, записать, воспроизвести, напеть» («Против Сент-Бева», с. 133-134).

Триумф очевидности

Нет, хорошо все же побывать кое-где.
Читаешь в том же "Гойе" про севильского архиепископа и тут же вспоминаешь его дворец:

Читаешь печальную историю толедского архиепископа Бартоломео Карранса, о том, что по настоянию папы он был перевезен в Рим и заключен в замок Св. Ангела, и видишь этот замок, вспоминаешь, как мы ночью глядели в его ров.

Из Рима несчастный страдалец был отправлен в Орвьето, где отбывал ссылку, и встает перед глазами этот чудо-город с его фантастическим Кафедралом.

Поставим точку ночным снимком (не таким уж и плохим) La Giralda:

Союз нерушимый

Двадцать лет тому назад развалился Советский Союз, самая справедливая страна на планете Земля. Как прекрасно и привольно жилось в ней писателям, композиторам, летчикам и научным работникам!
А такие отщепенцы как Мандельштам или Платонов не в счет. Сами виноваты в своей судьбе.