Озава дирижирует Бостонским симфоническим оркестром. Записано в 1976 г., т.е дирижер был еще достаточно молод. Я помню его концерты в Москве в июне 1973 г., но тогда он выступал с оркестром Сан-Франциско.
Что сказать? Я не первый раз слушаю эту запись (кажется, это первая запись концерта на диске, которую я смог купить, в комплекте, выпущенном фирмой Deutsche Grammophon к 80-летию Ростроповича) и отмечал некоторые недостатки, связанные с игрой оркестра.
Сейчас слушал, следя по партитуре.
1) Недостаточно выразительна валторна, особенно жалеешь об этом в ц. 7 первой части, когда ее мелодическая линия как бы соревнуется с мелодической линией солиста. А валторна и в этом концерте, как и в Первом, второй солирующий инструмент, только более завуалированно.
Но к чести валторниста надо заметить, что в конце первой части он реально сыграл последние две ноты с сурдиной, а не просто уменьшив громкость, как мне приходилось иной раз слышать. Кстати, динамика там не меняется: в обоих тактах обозначено mp.
2) Во второй части (ц. 62 и дальше) при подходе к кульминации на стыке второй и третьей частей почти не слышен малый барабан (кроме отдельных ударов).
3) В каденции в начале финала, где солист играет на фоне трещащего бубна, последний слышен плоховато.
4) В генеральной кульминации недостаточно выразительны глиссанди арф, а ведь это важнейшая деталь всей картины: словно сильный ветер распахивает окно в комнату тяжело больного, а на улице беснуется толпа.
В целом же исполнение очень достойное. Конечно, игра Ростроповича, но надо тщательно вслушиваться в то, как он интонирует всё сочинение от начала до конца. Действительно, лучше по нотам следить.
И сейчас, как никогда прежде, вдруг отчетливо я осознал удивительное интонационное единство сочинения. Его первая интонация, вступительное соло, которое мне с юности хотелось всегда подтекстовать первыми строками "Черного человека" Есенина (буквально: "Друг мой, друг мой" - as-g, as-g и дальше, как говорят, по тексту, хоть и развитие мелодии у виолончели не совпадает с ритмом есенинского стиха, но совпадает по сути образа) "прошивает" весь концерт. Даже во второй части возникает у фагота и контрафагота (ц. 50) на фоне суетливой беготни солирующей виолончели. Это перекликается с "выходом" из первой кульминации в первой части, после страшной каденции под сокрушительные удары большого барабана, словно кто-то ломится в вашу дверь, сейчас вышибет, но в последний момент отступает, и главный мотив сочинения звучит у фагота и контрафагота. Кстати, в этом месте оркестр, руководимый Озавой, тоже не очень выразителен: если не смотреть в партитуру, то можно и не расслышать, точнее, услышать-то услышишь, но не поймешь мелодическую линию. Впрочем, это во всех записях, которые я знаю. Такой же провал мелодической линии басов возникает почти во всех исполнениях Пятой симфонии Чайковского: в конце 1-й части, даже у великих дирижеров, мы слышим только фон, только гул басов. Единственное исключение - поздняя запись Мравинского (кажется, 1978 или 1981 г.), где эта линия контрабасов проведена с изумительной отчетливостью.
Инобытие первой интонации стона - неожиданно появляющийся после первой кульминации финала и каденции под бубен классицистский каданс, "в стиле рококо" (он потом несколько раз повторяется, будто заклинание, с помощью которого хотят отогнать дьявольское наваждение) и звучащая после него нежная серенада. Луч света, один из немногих в этом сочинении.
