О сонате Моцарта F-dur, K. 533+494

 Я подумал вдруг, не оттого ли Моцарт не стал писать новый финал, что почувствовал:  в предыдущих частях он сверх меры раскрыл себя? Может быть, даже больше, чем в сонате К. 497? И ЧЕМ должен тогда быть настоящий финал?

Лучше не заглядывать. Уйдем...

И "отделался" квази-легким финалом (использовав уже написанное ранее).

Моцарт - Соната F-dur, K. 533+494 - Sinbad the Sailor and Tinbad the Tailor and Jinbad the Jailer — ЖЖ (livejournal.com)

Моцарт - Соната F-dur, K. 497 (М. Аргерих, К. Мартон; Лугано, 2011)

 Не всё я понимаю в этом исполнении. Первая часть - слишком быстро. Вторая часть - очень хорошо, особенно все ее завихрения. Финал - порой небрежно, с неуместным rubato. Но, пожалуй, в целом вся дьявольщина выявлена, может быть, даже резче, чем в других исполнениях. 

Моцарт и Веберн

 Гениальный пианист и пламенный моцартофоб Глен Гульд, называя g-moll'ную симфонию (К. 550) удручающе банальной, выделяет в ней одно место - начало разработки финала, где вдруг Моцарт, по мнению Гульда, становится вровень с самим Веберном. Место и впрямь экстраординарное, и снисходительная похвала Моцарту в устах его ненавистника дорогого стоит.

Но к перечню мест у Моцарта, где он достигает высот нововенской школы, я бы добавил полутороминутную жигу G-dur (K. 574) и финал квартета A-dur (K. 464), который сам Бетховен переписал для себя в партитуре.

***

А я, как истый антимоцартофоб, после жиги прослушал Adagio h-moll (K. 540) - Браутигам записал их на диске друг за другом - и должен сказать, что этих высот не достигает никто, даже Веберн.

Моцарт – Соната F-dur, K. 533+494

Вчера и сегодня, как говорится, между работой, прослушал 4 записи этой сонаты:

1) С. Рихтер. Пистойя, 1.02.1989, live;

2) С. Рихтер. Комо, 10.02. 1989, live (отредактировано);

3) Э. Гилельс. Зальцбург, 1972;

4) М. Юдина (1964).

Запись из Пистойи ужасна в смысле качества фонограммы и поведения публики. Можно подумать, что там собрались идиоты, ничего не смыслящие в музыке вообще и в музыке Моцарта особенно. "Оглушительное прочищение носов и глоток" (Стравинский) в перерывах между частями, даже как-то физически ощущаешь абсолютно неадекватное поведение публики, то, как скучно слушать ей эту длинную несносную сонату.

Но гром аплодисментов в конце при этом. Скорее всего обрадовались, что кончилось.

Запись из Комо гораздо чище по звуку и по исполнению (такое впечатление, что в Пистойе Рихтер даже делал ошибки в тексте), несмотря на ляп в конце 2 части. Именно эту запись я последнее время все время и слушал и несколько раз об этом тут писал.

Гилельс, как ни странно, не выполняет никаких повторений в сонатной форме, играет, условно говоря, более лирично и романтично (по сравнению с весьма жесткой, почти клавесинной, интерпретацией Рихтера). Но Рондо (К. 494) он сыграл совершенно потрясающе, грандиозно. В минорном эпизоде я прямо увидел, как проходят мимо меня тени Фауста и Гретхен. И какой неожиданный загадочный конец! Будто останавливаешься у входа в пещеру.

Запись Юдиной, о которой я тут тоже упоминал, фантастична, несмотря на безумные темпы.

Очень хорошо написала М. Дроздова в аннотации к диску с моцартовскими записями Юдиной:

"Интерпретация, как и сама музыка сонаты, в которой заложено ощущение перспектив далекого будущего, никогда не устареет, будет вечно поражать абсолютной свободой бесконечно изобретательной мысли, вечной, нетленной молодостью духа! Удивительно смелая, интересная мотивная и полифоническая структура сонаты дала повод Юдиной взглянуть на нее как бы в "обратной перспективе", свежим взглядом художника XX века, увлеченного уже и Шёнбергом, и Веберном. Отсюда и интересные звуковые решения, и подчеркнутая выпуклость, динамическая обостренность полифонических эпизодов. Отсюда же, быть может, и эта удивительная виртуозная "доблесть" - да простится мне невольная тавтология! - немыслимая в XIX веке. Эта смелость и свобода от какой бы то ни было догмы, всегда отличающие Юдину, в сочетании с глубоким проникновением в сердцевину музыки дает нам живого, вечного и современного Моцарта".

***

В итоге я бы отдал предпочтение рихтеровской записи из Комо. Никто лучше него не передает в музыке удивительного Andante (которое я могу сравнить только с Adagio h-moll; причем, очень много общего в композиции этих сочинений) типично моцартовский "отстраняющий жест" в конце экспозиции (и, соответственно, репризы): перед вами разверзлась бездна, вы хотите заглянуть туда, но кто-то властно преграждает вам путь, словно говоря: "Это не для вас; лучше взгляните на синее небо, горы, снега".

Über allen Gipfeln

Ist Ruh...

Но вообще соната-загадка. "Соната - масон", как говорил Рихтер.

Равновесие

Сочинения, уравновешивающие (в моем восприятии) впечатление от "Хаммерклавира" и "Диабелли-вариаций":
Моцарт - Соната F-dur, K. 497;
                 Фантазии К. 594 и 608;
                 Квартет A-dur, K. 464.
Шуберт - Соната B-dur, D. 960.

Моцарт - Рондо ля минор, К. 511

Два исполнения: Р. Браутигам и М. Юдина.
Между Бахом и Шопеном. Баховские корни особенно ясно ощутимы у Юдиной. Конец A-dur' ного раздела и третий раздел шопеновского ноктюрна f-moll, op. 55.
В то же время пьеса Моцарта настолько загадочна, что хватит на все ноктюрны Шопена вместе взятые (при всей их гениальности).
А сама тема Рондо: не производна ли от арии Амура в 1-м действии глюковского "Орфея"? Только сейчас пришло в голову. Особенно сильно в мажорном эпизоде.
PS. Сопряженная запись в ЖЖ.

Моцарт - Соната F-dur KV 332 (300k), №12

Три исполнения за последние дни: Р. Браутигем, M. Uchida, М.-Ж. Пиреш.
Первый грубоват (хотя резкости можно списать на счет аутентизма), вторая неприемлема абсолютно: какая-то фарфоровая безделушка вместо прекрасной и глубокой музыки (к тому же в медленной части допускает безвкусные виньетки от себя), а вот третья задела за живое. Я еще давно отметил это исполнение как лучшее среди всех, что я знаю. Дает почувствовать и масштаб (всё повторяет, кстати говоря), родственность зрелым концертам (ведь написано-то, вопреки номеру Кёхеля, уже в Вене, в 1783 г.) и при этом - "трепет Моцарта", как  точно сформулировано Чичериным, то, что мало кто слышит и понимает, как среди дилетантов, так и среди профессионалов.
И всё в конце исчезает, "как сон, как утренний туман".

Рихтер и Г. Соколов

Вчера и сегодня по следам записи концерта Г. Соколова в Риме переслушал рихтеровские записи Фантазии и Сонаты c-moll Моцарта (1992 г.) и 32-й сонаты Бетховена (1975 г.).
Действительно, как это у Шекспира: "Вот два изображенья: вот и вот".
У Рихтера удивительный летящий звук. При всей грандиозности интерпретации создается ощущение легкости, "воздушной громады". А Соколовым "дух тяжести", увы, не преодолен. Интересно, что в финале моцартовской сонаты Рихтер берет почти тот же несколько замедленный темп, что и Соколов, но непостижимым образом сообщает теме движение. У Соколова никакого движения, полный застой, вязкость. Вообще по зрелом размышлении вижу, что соколовская интерпретация моцартовской фантазии и сонаты крайне неудачна. Моцарт явно не его композитор, и ему следовало бы оставить этого автора в покое. Но и исполнение 32-й сонаты Бетховена, в целом весьма достойное, сильно потускнело после С.Т.

Г. Соколов - Концерт в Риме (27/03/2017) - Моцарт

Были исполнены:
Соната C-dur, K. 545, Фантазия и соната c-moll, K. 475/457.
C-dur'ная соната, считающаяся "легенькой", была сыграна очень хорошо, и пианист дал почувствовать глубину и загадочность этого прозрачного сочинения. Можно вспомнить строчку Гельдерлина:

Рожденное чистым загадочно.

Но вот фантазия как-то не очень меня впечатлила. Не могу для себя сравнить эту интерпретацию с одной рихтеровской, о чем я писал как-то на форуме "Классика".
Первая часть c-moll'ной сонаты была, на мой взгляд, сыграна слишком медленно, и музыка стала неоправданно тяжелой, почти лишилась порыва и огня. В финале мне тоже иногда не хватало темпа, хотя его исполнение в целом мне понравилось. Но выбранные исполнителем несколько замедленные темпы позволили, с другой стороны, оценить подлинный масштаб сонаты. К чести исполнителя надо отметить и выполнение всех реприз.

Моцарт - Соната №6 D-dur, K. 284/205a

Вчера с Учидой, сейчас с Браутигемом (аутентичное исполнение). Учида играет филигранно, но уж слишком "воздушно", а у Браутигема автор сонаты - живой человек; и не просто живой, а даже несколько хулиганистый. Мне это больше по душе, чем фарфоровая кукла Учиды.

Черное солнце

Н.Я. Мандельштам во "Второй книге" довольно длинно рассуждает о "черном солнце" ("Солнце Федры") в связи со статьей О. Мандельштама "Скрябин и христианство". Странно, что она не упоминает при этом Бодлера, стихотворение в прозе "La désir de peindre" (XXXVI, "Желание изобразить" в переводе Эллиса, или "Порыв к живописи" в другом переводе неизвестного мне автора в сетевой подборке бодлеровских стихотворений в прозе).

"Elle est belle, est plus que belle; elle est surprenante. En elle le noir abonde: et tout ce qu'elle inspire est nocturne et profond. Ses yeux sont deux antres où scintille vaguement le mystère, et son regard illumine comme l'éclair: c'est une explosion dans les ténèbres.
Je la comparerais à un soleil noir, si l'on pouvait concevoir un astre noir versant la lumière et le bonheur".
("Она красива и больше, чем красива: она удивительна. Она воплощенная тьма, и все, что она вам внушает, преисполнено ночной глубины. Ее глаза - две пещеры, из которых смутно мерцает тайна, а взгляд ее озаряет, как молния: это вспышка во мраке.
Я сравнил бы ее с черным солнцем, если бы можно было вообразить черное светило, струящее свет и
счастье". - Привел "сетевой" перевод.)
Конечно, то черное солнце, о котором идет речь у Мандельштама и у Н.Я., струит не "свет и счастье", а грозит гибелью.
Но у меня с черным солнцем Бодлера связана другая ассоциация. И это даже не черное солнце, а скорее "солнце в полночь", образ, который я вычитал давным-давно в какой-то статье о японской поэзии. Моя ассоциация - Adagio h-moll Моцарта и медленная часть его же g-moll'ной симфонии (К. 550), что резко отличает эту музыку от казалось бы такой близкой к ней медленной части "Прощальной" симфонии Гайдна.
Но я смолоду пленник чичеринского сопоставления Моцарта и Бодлера, которое представляется мне на редкость точным, хотя и вызывает удивление (а иногда и возмущение) профессионалов.

Моцарт - Соната F-dur K. 497

Финал тут - не финал, а финалище.
Думаю, что более грозной, даже ожесточенной, музыки Моцарт не написал. Не исключая и Статуи, где всё-таки отдана дань оперной вампукке. А в четырехручной сонате никому костей бросать не надо было.
Вчера слушал с Эшенбахом и Франтцем, а сегодня с Гринберг и Забавниковой (эти играют на двух роялях). Что-то выразительнее у первых, что-то у вторых. Последнее время мне Эшенбах и Франтц в этом сочинении больше нравятся.
Но, слава богу, ни те, ни другие не играют самодельной каденции после кульминационного финального уменьшенного септаккорда, поистине страшного. Какая еще каденция! Ведь тут обрыв, близко к срыву в конце Четвертой баллады Шопена.

260

Завтра исполняется 260 лет со Дня Рождения Вольфганга Амадея Моцарта, моего самого любимого композитора, Первого Номера в музыке для меня.
Завтра у меня будет трудный день и вряд ли я успею что-то тут написать (хотя послушать что-то всё же надеюсь). Поэтому в честь События пишу сегодня. Надеюсь, что Мастер, пребывающий на небесах, не будет на меня в обиде.

Во-первых, приведу некоторые цитаты из книги Чичерина, которая в свое время (в конце 1970 г.) перевернула мое представление о Моцарте. Не сразу, но после определенного опыта собственного исполнения его сочинений.
"В своем двухтомном труде о Рихарде Штраусе Шпехт говорит по поводу "Ариадны", что у Штрауса простота моцартофильского периода внутренне сложнее прежней внешней сложности: "Какая тончайшая одухотворенность и музыкальная расточительность отличают кажущуюся простоту этого стиля, обусловленного "возвратом" к тональности, к замкнутым формам, к членораздельной мелодике". И тут же Шпехт прибавляет: "Моцарт гораздо сложнее Вагнера (и Штрауса)"...
***
У нас пишут о "прозрачности" и "легкости" Моцарта, между тем эта "прозрачность" и "легкость" - внешняя, как у Пушкина, кажущаяся, а в ней заключается (вспомним выражения Мерсмана) "величайшая значительность и полнота... Легкой рукой он прикасается к вещам, и они получают совершенное выражение".
***
"Моцарт самый  малодоступный, самый скрытый, самый эзотерический из композиторов. Кто не сидел специально и долго над Моцартом, кто в него упорно не вдумывался, с тем разговаривать о Моцарте - как со слепым о красках. Загадочности всей его личности, скрывавшейся под личиной грубого балагурства и смешных шуток свои неизведанные глубины, соответствует загадочность его музыки: чем больше в нее вникаешь, тем больше видишь, как мало еще понял ее".
(Стр. 70 по 5-му изд.)

Чичерин цитирует Паумгартнера:
"Творения Моцарта охватывают весь круг возвысившейся человечности... Взор свободно охватывает дали... Но вс всем отдаленном и постижимом поднимается сладостное дыхание творящей жизни".
И далее комментарий Чичерина:
"Прекрасно, прекрасно! Это именно Моцарт! Сладостное предвкушение конца... и кубок жизни, космизм и реальная жизнь, "отдаленное и постижимое", соки земли, чувственность, эротизм и безграничные горизонты, и самое близкое и самое далекое, и конкретная человеческая личность в самой острой ясности, и неизведанные глубины неразрешенной загадочности, "загадки глубин" и неисчерпаемый источник энергии к реальной работе, универсальность и органическое единство в прекрасном. Поэтому так мало доступен Моцарт в своей глубине, но кто над ним посидел и поработал, кто испытал его чары, его сладость и загадочность, тому от него не оторваться".
(Стр. 87.)

Не оторваться, точно. По себе знаю.

Синдром "Дамы с горностаем"

Осенью 1972 года в Москве, в ГМИИ им. А.С. Пушкина, была великолепная выставка "Портрет в русской и западноевропейской живописи XVI-XX веков". Экспонатом №1 там значилась знаменитая "Дама с горностаем" Леонардо из музея Королевского замка в Кракове.
Вот что я тогда написал в дневнике после посещения выставки:

4 ноября
"Был на выставке портретов. Сразу же уставился на Леонардо, и всё остальное показалось набором постных физиономий. Однако, спустившись вниз, я уравновесил своё впечатление от Леонардо импрессионистами, любимым Моне. Такое же сладостное чувство. После этого пошел подробно смотреть всю выставку".

Нечто подобное происходит у меня иногда в музыке: в период увлечения Моцартом (сейчас у меня именно такой период) остальные авторы кажутся мне... ну, не "постными физиономиями" конечно, но несколько прямолинейными. И той далекой от меня теперешнего осенью я, можно сказать, открывал для себя Моцарта. Разучивал некоторые его фортепианные сочинения: Рондо a-moll (K. 511), Adagio h-moll (K. 540), сонату F-dur (K. 533/494). Вот, например, что я тогда же (22 октября) написал в дневнике, будучи под впечатлением от Рондо a-moll:

"Моцарт может в один момент вывести музыку из ее течения и дать грандиозную вспышку страсти, радости и тайного страдания. Как бы без подготовки, и многие этого не замечают. Д., например, была сильно удивлена, когда я заговорил вчера о страсти в музыке Моцарта".

Я, между прочим, и не знал в ту пору о почти таком же замечании К. Дэвиса: "Моцарт может в любой момент совершенно изменить поступь музыки".

Но возможен, увы, и жестокий кризис наших впечатлений. Та же божественная "Дама" в июне 2011 года на мадридской выставке не произвела на меня никакого впечатления. И с Моцартом у меня случалось такое же. Как это у Рихтера в фильме Монсенжона:
"Соната G-dur Шуберта. Моя любимая шубертовская соната. В этот раз в моем исполнении не произвела на меня никакого впечатления. Вот так".

И когда-то я слышал или читал где-то, будто Роден признался своему другу, что обойдя Руанский собор, он остался совершенно равнодушен. Это его встревожило, это было свидетельство какого-то его внутреннего неблагополучия. Действительно, подобные кризисы восприятия - это наши кризисы, когда мы опускаемся в какую-то яму, а наши любимые мастера - небожители - отворачиваются от нас.

Моцарт - Фантазия и Соната c-moll, K. 475/457 (Р. Браутигем)

Как же я люблю это исполнение! Больше даже рихтеровских, не говоря уж о стерильной Утиде (Uchida). Он играет Моцарта - живого и страстного человека, открытого всем ветрам. Можно при этом и простить некоторые технические недочеты (в самом конце).
О самом произведении не говорю. Nec plus ultra.
А ведь когда-то я сам это играл...
Скверно, конечно, но как отрадно было осознавать эту удивительную музыку своими руками!

Моцарт - Adagio h-moll, K. 540 (Р. Браутигем)

Конец (H-dur):

Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

Браутигем дает в полной мере почувствовать всю глубину отчаяния, выраженного в этом сочинении, но в то же время есть тут и нечто торжествующее:

В небесах торжественно и чудно...

Гайдн и Моцарт

Я последнее время слушаю преимущественно Гайдна и Моцарта. И как-то я сразу резко почувствовал, что между ними - пропасть. Особенно остро это ощущаешь после таких вещей Моцарта, как четырехручная соната F-dur (K. 497), поздние струнные квинтеты, 2-я часть 21-го концерта. Пропасть психологическая, что тем более удивительно, что в жизни эти люди дружили и как гении были совершенно равновелики (хотя Гайдн скромно себя принижал перед своим младшим коллегой).
***
О 21-м концерте.
Я слушал его вчера с аутентистами (М. Билсон и Дж. Э. Гардинер), а сегодня вернулся к записи Р. Серкина и К. Аббадо (о чем я писал в ЖЖ). В аутентичном исполнении очень выигрывает оркестр, но у Серкина и Аббадо разработка 1-й части получается намного выразительней именно в части оркестра. Он тут и должен доминировать, раскрывая выразительнейшие партии деревянных духовых, а солист должен отступить на второй план. В противном случае эта замечательная разработка очень сильно проигрывает. И меня (в паре Серкин-Аббадо) восхищает не только филигранная и глубокая игра пианиста, но и дирижерская концепция Аббадо, который превращает моцартовские концерты в явление высокого симфонизма (хотя известно, что эти концерты, так сказать, "вышли" из оперы, а не из симфонии). Оркестр изумительно и тончайшим образом дифференцирован, выявлена максимально полифония.
Не удержался и вечером еще прослушал 25-й концерт. Первая часть трактована с эпической мощью и в этом исполнении звучит более 17 минут (для сравнения: хронометраж 1-й части Первого концерта Брамса - в исполнении М. Поллини и К. Бёма - составляет около 20 минут). Но при этой эпической грандиозности какая грация! Я ни у кого не слышал так выделенного шелеста вторых скрипок (16-е) в заключительном разделе экспозиции (и репризы), на фоне которого первые скрипки и божественным изяществом исполняют ключевой мотив главной партии. Во второй части замечательны валторновые "педали", а в финале в конце эпизода, что возникает после вторжения a-moll'я (сам по себе этот эпизод - целая поэма, не возможная, я думаю, ни у кого из композиторов той эпохи), очень рельефно сыграны в оркестре имитации у дерева, и отчетливо слышны фаготы, обычно не прослушиваемые в записях. 

Моцарт - Соната F-dur, K. 497

Тени и скачка - вот сквозные образы  сонаты. Как в "Лесном царе" Гете (очень важно в этой связи прочитать разбор Цветаевой гетевского стихотворения). Мы все время слышим (и видим) какие-то зловещие тени, когда темы отражаются в басах и словно деформируются.

И еще:
"... мы несколько раз, наслаждаясь несказанно, исполнили вступительное Andante - печальное и таинственное фаустовское размышление - я так и вижу одинокого, уже состарившегося, мыслителя в его келье, ночью, раздумывающего о судьбах мироздания, особенно это секвентно повторяющаяся и отражаемая глубокими басами скорбная фраза, и самый конец, когда предельно далекие регистры, верх и низ, звезды и ночная планета, противостоят друг другу: “Он думал о своем ночном самоуглубленном раздумье перед пламенем, которое чертило и пело”.
(Из одного письма.)

Вчера слушал в исполнении И. Хеблер и Л. Хоффмана, сегодня - М. Гринберг и Н. Забавниковой. Хеблер и Хоффман играют очень хорошо, но всё же у них просвечивает некая академическая уравновешенность, и, например, в кульминации разработки 1-й части, где, как пишет Аберт, "главная тема вступает в борьбу не на жизнь, а на смерть", мне не хватало драматизма. У Гринберг и Забавниковой интерпретация как раз в высшей степени драматична (и во второй части тоже, где скорбная кульминация в разработке перекликается с медленным вступлением), а финал у них просто страшен (возможно, в силу резкого - "ничего приятного уху" - выделения мелодических линий в басах).

Моцарт - Соната Ре мажор, К. 576 в исполнении А. Любимова

По-моему, это просто плохо (исполнение).
Вязкая, деревянная игра. Артикуляция очень, мягко говоря, неважная. Вообще, такое впечатление, что просто нет должной техники, игра зажатыми в кистях руками. Медленная часть поэтому прозвучала лучше, но тут он напустил безвкусной сентиментальности. В репризе первой части возникло ощущение заминки, неуверенного знания текста.
Но даже если оставить в стороне вопросы техники, то само исполнение крайне неинтересно, монохромно, примитивно эстетически.
Школярское исполнение.

Моцарт - Соната для клавира №17 D-dur, K. 576

Эту загадочнейшую (ускользающая красота!) сонату за последние дни слушал пять раз в следующих исполнениях:
1) Р. Браутигем (аутентист),
2) Г. Гульд,
3) К. Эшенбах,
4) М. Учида,
5) В. Гизекинг.

Гизекинг вне конкуренции (ИМХО, ИМХО!): как можно так совместить филигранность со страстностью, даже отчаянностью (в финале)! Отточенный и точный резец.
Ключевым фрагментом для меня при сравнении исполнений был средний раздел второй части. Браутигем тут впал в совершенно недопустимую слезливость, что портит впечатление от его исполнения в целом (впрочем, в остальном весьма неплохого); Гульд устраивает тут какие-то идиотские прыжки (хотя, может, что-то парадоксальное в этом месте есть и у Моцарта); Эшенбах весьма меланхоличен, а Гизекинг, на мой взгляд, попадает в десятку - это глубокая, но сдержанная, скорбь, скорбь и страсть. А гаммы в этой части - словно порывы ветра и ассоциируются у меня со второй частью кларнетного квинтета.
После Гизекинга самое лучшее впечатление произвела Учида.  Я подумал, слушая, что она ориентировалась на Гизекинга как раз. Но ее исполнение значительно мягче. Во второй части (в среднем разделе) она показала некую метаморфозу настроения: от меланхолии к глубокой скорби. У Гизекинга тут гораздо больше страсти (как и в разработке 1-й части, которая и у Учиды гораздо выразительнее, чем у всех остальных, кроме Гизекинга).
Но сама соната! Как она кончается! Так, видно, исчезал Эрмий, посланец богов. Кажется, я тут уже это говорил. В таком случае mi scusi, что повторяюсь.
А на заре туманной юности я сам это играл. "Играл" - громко сказано, конечно. Пытался играть. Но что-то получалось. Самое ужасное - финал.
(Кстати, не производен ли он от 20 вариации в баховских "Гольдбергах"? Ведь в этой сонате исследователи отмечают многочисленные аллюзии к Баху.)