От Баха к Вагнеру

 Верди говорил, что если немцы приходят от Баха к Вагнеру, то они поступают, как истинные немцы.

Да, эволюция (а на  самом деле деградация) от светоча Баха и бурнопламенного (по Чичерину) идеалиста Бетховена к двум музыкальным монстрам - Вагнеру и Р. Штраусу. Истинно немецкий путь. 

Моцарт – Скрипичная соната G-dur, K. 379

 

Вчера – А. Лонквих и Ф.П. Циммерман, сегодня – С. Рихтер и О. Каган.

Оба исполнения достойны, даже хороши, но и великие музыканты не понимают в должной степени демонизма медленной вариации. Поистине, «бодлерианское небо и ад», как точно заметил Чичерин (но по другому поводу: по поводу 2-го финала Cosi fan tutte). Это та музыка, которую мог написать только Моцарт. Больше никто.

Вагнер и Моцарт

Сейчас самое время вернуться к Вагнеру.

В три приема (по акту в день) переслушал «Тристана» в записи Карлоса Клайбера (Дрезденская Штатскапелла; Изольда - М. Прайс, Тристан - Р. Колло, Брангена - Б. Фассбиндер,  Курвенал - Д. Фишер-Дискау, король Марк - К. Моль, пастух - А. Дермота, Мелот - В. Гётц,  молодой моряк - Э. Бюхнер). Без малого 4 часов на «сквозное» прослушивание у меня нет, а всё время проверять ДЗ и контрольные тошно.

Что сказать?

Сложное у меня отношение к этой опере, как и к ее автору, в последнее время.

Я не могу органично воспринимать 1-й акт. Он мне кажется даже слабым, за исключением нескольких моментов (ну, и Вступления, разумеется). Ему нужно обязательно изложить всю предысторию, и музыка попадает под диктат текста и словно бы не знает, что ей делать. Мечется в каких-то судорогах.

Во 2-м акте слияние музыки и слова гораздо органичнее, но слушая огромный ночной дуэт, я поймал себя на том, что сейчас отдал бы предпочтение дуэту Отелло и Дездемоны в конце 1 акта  «Отелло» Верди (и пусть меня побьют).

А вот третий акт гениален безоговорочно. Синтез музыки и слова абсолютен. Само вступление задает недосягаемый уровень: этот подъем от низких струнных, заставляющих вспомнить Чайковского и Малера, к самым вершинам у скрипок. Что потом мы услышим в сцене пробуждения Брюнхильды в «Зигфриде». И когда глядишь с вершины третьего акта, то ландшафт всей оперы преображается, и она уже кажется совершенной.

Не будем же несправедливы к Вагнеру. Перифразируя Т. Манна (писавшего о Толстом), можно сказать, что он создал в области искусства нечто такое, о чем почти никто не может мечтать. Только ему оказалось под силу воссоздать в XIX веке дух баховских «Пассионов» в «Парсифале» и, в этом же сочинении, выразить музыкой некое великое и мистическое Прощание. К чему после него приблизились Малер в «Песне о Земле» и Шостакович в 15 симфонии.

Чайковский - "Евгений Онегин": три версии

Видимо, это эхо пушкинско-пастернаковских дней.

За последние две недели мы с женой прослушали полностью три исполнения оперы:

1) Под упр. Дж. Левайна с Дрезденской штатскапеллой и хором лейпцигского радио, где поют М. Френи (Татьяна), Т. Аллен (Онегин), Н. Шикофф (Ленский) и П. Бурчуладзе (Гремин). Запись 1988 г., на русском языке.

Эта запись отмечена совершенно великолепным и тонким звучанием оркестра, да и вокал совсем неплох. Правда, Шикофф несколько "вердизирует" (и даже "пуччинизирует") Чайковского, а Бурчуладзе знаменитую арию генерала поет, как из бочки.

2) Под упр. Б. Хайкина с оркестром и хором Большого театра с участием Г. Вишневской, Е. Белова, С. Лемешева и И. Петрова. Запись 1955 г.

Ну, это канон и эталон. Остается пожалеть о неважной фонограмме.

3) Под упр. Л. фон Матачича с хором и оркестром Венской оперы, живая запись 1961 г. Поют: С. Юринач (Татьяна), Д. Фишер-Дискау (Онегин), А. Дермота (Ленский) и В. Креппель (Гремин). На немецком языке. Можно прослушать с classic-online.

Вот это исполнение было для нас настоящим открытием, несмотря на многочисленные купюры, сделанные в основном аккуратно (но и иногда и грубо). Фонограмма в части оркестра весьма неважная, хуже даже нашей записи 1955 г. Но ансамбли все исполнены с удивительной четкостью, такой, что я никогда и ни в одной записи не слышал. Все исполнители главных ролей превосходны, особенно Юринач и Дермота, а ДФД иной раз несколько пережимает, хотя придает партии значительно больший масштаб, чем певцы, которых я слушал до сих пор. И дирижер дает услышать некоторые детали, которые обычно глотают. Даже при плохой фонограмме можно расслышать.

***

Моцарт – Квартеты К. 464 и 465 (The Salomon String Quartet)

За совершенно изумительно сыгранное вступление к C-dur’ному квартету я готов простить им проглоченную последнюю ноту. Впрочем, сейчас я ее даже услышал(!), и она не столько проглочена, сколько утоплена в предыдущем аккорде. Но, если напрячь слух, можно расслышать. Но не столь ясно, как, скажем, у «Хаген-квартета».

А A-dur’ный квартет они играют просто замечательно, лучше всех мне известных. Вообще такую чистоту звучания ансамбля редко у кого услышишь.

Но сами сочинения! Особенно A-dur’ный. Абсолютно непонятно, о чем эта музыка. А финал, я думаю, должен был в 18 веке восприниматься, чуть ли не как какофония. Недаром даже Бетховен считал, что для такой музыки время тогда еще не пришло.

«Даже Бетховен признавал, что Моцарт — то есть по крайней мере его лучшие вещи — принадлежит более будущему, чем настоящему. По поводу квартета A-dur (К. 464), где, кстати, финал усиленно контрапунктичен (вроде линеарной музыки)—Бетховен сказал: «Вот это произведение! В нем Моцарт говорит миру: смотрите, что я мог бы сделать, если бы для вас пришло время!»

(Г.В. Чичерин. Моцарт: Исследовательский этюд. 5-е изд.– Л.: Музыка, 1987.- С. 66; Чичерин при этом ссылается на Шурига, а откуда последний взял бетховенские слова, я не знаю.)

О последней сцене "Дон Жуана" Моцарта

Давно еще, при обсуждении вопроса о том, исполнять или не исполнять последнюю сцену (scena ultima) моцартовского "Дон Жуана", на достославном форуме "Классика", я процитировал часть комментария К. Саквы к переводу книги Г. Аберта. Стал здесь искать и не нашел.
Поэтому привожу цитату:

"В сущности вычерк в партитуре и его отмена в сочетании с пропуском заключительной сцены в либретто означают лишь то, что руководители спектакля [в Вене.- АиБ] и Моцарт испытывали определенные и, вероятно, довольно сильные колебания: оставлять ли scena ultima в венском спектакле или исключить ее. Ничего другого сказать мы не можем, и окончательное решение вопроса остается для нас таким же неопределенным, как и ранее" (Г. Аберт. В.А. Моцарт. Часть вторая, книга вторая/Пер. с нем. и комментарии К.К. Саквы. - М.: Музыка, 1985. - С. 451).
Этот вывод подтвержден, в сущности, и в монографии П. Луцкера и И. Сусидко:

"Ранее считалось, что при постановке "Дон Жуана" в Вене в мае 1788 г. Моцарт отказался от заключительной комической сцены. Главным основанием служило венское издание либретто, где она отсутствовала. Следы того, что Моцарт намеревался ее сократить, имеются и в автографе, хотя тот же автограф показывает, что в какой-то момент Моцарт, сохранив ее в целом, решил сократить только отдельные фрагменты. В настоящее время утвердилось мнение, что с мая по декабрь 1788 г. Моцарт предпринимал разные изменения, в том числе, вероятно, восстановил scena ultima" (Луцкер П., Сусидко И. Моцарт и его время. - Изд. дом "Классика-XXI", 2008. - 352, сноска "a").

Но вернемся к комментарию К. Саквы:

Моцарт и император Адриан

Чичерин пишет в своем исследовательском этюде:

"Будучи постоянной подоплекой зрелого Моцарта, скорбь часто принимает по внешнему виду форму тихой грусти, и эта тихая грусть часто сливается с его оргиастическим космизмом. О вступлении D-dur'ного струнного квинтета Аберт пишет: «Это Larghetto проникнуто задумчивостью и печалью позднего Моцарта». Последние лучи солнца, гаснущее отражение оргиастического космизма, слились с тихой грустью отречения и прощания. Значительная часть кларнетного концерта с полнейшей тождественностью напоминает мне стихотворение императора Адриана «Animula, vagula, blandula»"

Действительно, эта эпитафия императора может служить как бы эпиграфом к концерту, хотя большинство из тех, кто прослушает кларнетный концерт, ничего этого не услышит и не поймет. Скажет - легкая, красивая музыка. Какая еще эпитафия! Но имеющий уши услышит.
Перевод можно найти здесь.

Душенька моя, летучая, чудная,
Гостья тела и спутница,
В какой теперь уходишь ты,
Унылый, мрачный, голый край,
Забыв веселость прежнюю?
(В.Капустина)

Оригинал:

Animula, vagula, blandula
Hospes comesque corporis
Quae nunc abibis in loca
Pallidula, rigida, nudula,
Nec, ut soles, dabis iocos...

Моцарт - Соната F-dur KV 332 (300k), №12

Три исполнения за последние дни: Р. Браутигем, M. Uchida, М.-Ж. Пиреш.
Первый грубоват (хотя резкости можно списать на счет аутентизма), вторая неприемлема абсолютно: какая-то фарфоровая безделушка вместо прекрасной и глубокой музыки (к тому же в медленной части допускает безвкусные виньетки от себя), а вот третья задела за живое. Я еще давно отметил это исполнение как лучшее среди всех, что я знаю. Дает почувствовать и масштаб (всё повторяет, кстати говоря), родственность зрелым концертам (ведь написано-то, вопреки номеру Кёхеля, уже в Вене, в 1783 г.) и при этом - "трепет Моцарта", как  точно сформулировано Чичериным, то, что мало кто слышит и понимает, как среди дилетантов, так и среди профессионалов.
И всё в конце исчезает, "как сон, как утренний туман".

Небо и ад

"Бодлерианское небо и ад" (Чичерин о Моцарте).
В Vesperae K. 339 демоническая d-moll'ная фуга Laudate pueri и вслед за ней ангельское сопрано с хором Laudate Dominum - вершина всего сочинения. Но ангельское загадочно и окутано тенями. "Субстанциальное тождество между беспримерно блаженным и беспримерно ужасным" (Т. Манн).
***
Для Моцарта нужен "третий глаз". И открыла мне его книга Чичерина. Когда же музыкант (!) говорит, что не может понять, как можно любить Моцарта, или когда "доказывает", что Моцарт постепенно становился "плохим композитором", то в устах музыканта такие фразы позорны.

285 лет Гайдну

Вот такая дата. А я никак не мог ее отметить, поскольку целый день был на работе.
Но надо что-то написать по этому поводу.
Я люблю Гайдна с детства. Особенно любил 104-ю симфонию (D-dur), которую слушал в записи Л. Гинзбурга на старой пластинке с красной этикеткой.
Но все-таки в молодости он как бы оставался в тени Моцарта и Бетховена (точнее, Бетховена и Моцарта, так как в детстве и ранней молодости я предпочитал Бетховена Моцарту, а в последнем выискивал "предвосхищения" первого; то, что Чичерин назвал "трепетом Моцарта", было мне тогда абсолютно недоступно. Правда, это и сейчас недоступно даже вполне взрослым людям и даже некоторым музыкантам). Потом  начал сам играть фортепианные сочинения Гайдна и они меня поразили: особенно Вариации f-moll и две Es-dur'ные сонаты: №№ 49 и 52 по Хобокену). Потом начал постигать струнные квартеты, и величие Гайдна всё в большей степени мне открывалось. Конечно, две великие оратории. Помню, как я возмущался, когда мои знакомые не видели во вступлении к "Сотворению мира" изображения хаоса и считали эту музыку гладкой и гармоничной. Я был вне себя от этих недоумевающих оценок.
Но могу сказать, что только в последние годы, так сказать, на старости лет, осознал величие Гайдна в полной мере. Прослушал все симфонии, все квартеты, все фортепианные трио, концерты, какие доступны в записи, некоторые оперы.
Пожалуй, Гульд был прав, когда говорил, что Гайдн - самый недооцененный среди великих творцов музыки. А ведь он фигура, равновеликая Моцарту. Конечно, в опере он не достиг таких вершин, как Моцарт, но в чисто инструментальной музыке иной раз и превосходит своего младшего друга; особенно в сонатных разработках.
Сам он, как известно, ставил себя ниже Моцарта, говоря: "Мои друзья льстят мне, называя меня гениальным, но он [Моцарт] был намного выше меня". Ранняя смерть Моцарта потрясла его.
А приведенное выше высказывание есть образчик гениальной скромности, сродни  гениальной же скромности Альберта Эйнштейна, говорившего, что за всю жизнь ему в голову пришли только две удачных мысли. Или же гениальной скромности Брамса, который, оценивая фортепианные концерты своих современников, отмечал, что публика совершенно не знает фортепианных концертов Моцарта, добавляя при этом: "На том и держится наш брат, да еще входит в славу".
А дружба Гайдна и Моцарта едва ли не единственный пример дружбы двух гениальных композиторов.
PS. Пока писал, "сегодня" стало "вчера".
PPS. Кстати, о музыкальном контексте второй половины 18 века. На днях слушал квартеты К.Ф.Э. Баха для флейты, альта, виолончели и фортепиано (аутентичное исполнение с участием К. Хогвуда). Эти великолепные сочинения непосредственно предвосхищают (я терпеть не могу это слово, но другого не придумал) камерные ансамбли Гайдна и Моцарта. Может быть, потом напишу об этом подробнее.

"Контраст между видимостью текста и сущностью музыки"

В День Бетховена не грех и Моцарта вспомнить.
Переслушал тут на днях Cosi fan tutte и, как говорится, "лишний раз" убедился в правоте слов Чичерина:
"Контраст между видимостью текста и сущностью музыки в грандиозных масштабах и с самыми грандиозными результатами применен в наиболее проблематичной и оргиастической из опер Моцарта - и наимение до сих пор понятой - "Cosi fan tutte"" (Г.В. Чичерин. Моцарт. - Л.: Музыка. - 5-е изд. - 1987. - С. 143).
Лишь одна деталь (как пример): когда Деспина, переодетая нотариусом, начинает оглашение брачного контракта и делает это нарочито гнусаво (а иногда и намеренно заглубленно, "басом" - это в зависимости от исполнительницы роли), то в оркестре звучит музыка поистине романтическая. У меня сразу (и уже очень давно) возникла ассоциация с "Рассветом" из "Гибели богов" (и гармонии у Моцарта и Вагнера почти тождественны). Впрочем, тут можно говорить не столько о "предвосхищении" Вагнера Моцартом, сколько о несомненных классицистских корнях Вагнера. Что касается "предвосхищений", то, как однажды ехидно заметил Стравинский по поводу "Волшебной флейты", "Моцарт останавливается на той точке, где Вагнер, уже тяжело дышащий, начал бы пыхтеть".
Откровенная (может быть, даже грубоватая) буффонада действия накладывается на поток сложной и глубокой симфонической музыки. А само переключение после канона каково! После долгого пребывания в "темном" As-dur (герои словно в забытьи) вдруг, как странный свет, вспыхивает E-dur следующей сцены, тональность, не так уж часто встречающаяся у Моцарта, и ее появление всегда глубоко символично (как замечает Альфред Эйнштейн).
И еще одна ассоциация, возникшая у меня в связи с Деспиной-нотариусом (старая запись в дневнике):

Когда Деспина начинает оглашение «контракта», в оркестре, под бурлящими скрипками, в басах, идет половинными длительностями “юпитерный” cantus firmus, и вспыхивает форте деревянных духовых. Это как мощная вздымающаяся волна («сине-зеленый» ми мажор), «l’eau informe et multiforme».
(Особенно выразительно это звучит в записи Караяна, где Э. Шварцкопф, Н. Мерримен, Л.Симоно, Р. Панераи,  С. Брускантини и Л. Отто.)


Разом могучими веслами вспенили темные воды.

(«Одиссея», XII, 147; перевод В. Жуковского.)

Черное солнце

Н.Я. Мандельштам во "Второй книге" довольно длинно рассуждает о "черном солнце" ("Солнце Федры") в связи со статьей О. Мандельштама "Скрябин и христианство". Странно, что она не упоминает при этом Бодлера, стихотворение в прозе "La désir de peindre" (XXXVI, "Желание изобразить" в переводе Эллиса, или "Порыв к живописи" в другом переводе неизвестного мне автора в сетевой подборке бодлеровских стихотворений в прозе).

"Elle est belle, est plus que belle; elle est surprenante. En elle le noir abonde: et tout ce qu'elle inspire est nocturne et profond. Ses yeux sont deux antres où scintille vaguement le mystère, et son regard illumine comme l'éclair: c'est une explosion dans les ténèbres.
Je la comparerais à un soleil noir, si l'on pouvait concevoir un astre noir versant la lumière et le bonheur".
("Она красива и больше, чем красива: она удивительна. Она воплощенная тьма, и все, что она вам внушает, преисполнено ночной глубины. Ее глаза - две пещеры, из которых смутно мерцает тайна, а взгляд ее озаряет, как молния: это вспышка во мраке.
Я сравнил бы ее с черным солнцем, если бы можно было вообразить черное светило, струящее свет и
счастье". - Привел "сетевой" перевод.)
Конечно, то черное солнце, о котором идет речь у Мандельштама и у Н.Я., струит не "свет и счастье", а грозит гибелью.
Но у меня с черным солнцем Бодлера связана другая ассоциация. И это даже не черное солнце, а скорее "солнце в полночь", образ, который я вычитал давным-давно в какой-то статье о японской поэзии. Моя ассоциация - Adagio h-moll Моцарта и медленная часть его же g-moll'ной симфонии (К. 550), что резко отличает эту музыку от казалось бы такой близкой к ней медленной части "Прощальной" симфонии Гайдна.
Но я смолоду пленник чичеринского сопоставления Моцарта и Бодлера, которое представляется мне на редкость точным, хотя и вызывает удивление (а иногда и возмущение) профессионалов.

"Cosi fan tutte" - но в меру

Вдруг запросилось в уши. Точнее, запросился в уши "первый прощальный квинтет" (№6, Es-dur) с его странно холодным, тёмным плагальным кадансом; тем более загадочным, что он заключает ансамбль, полный бурных эмоций.
"Такие места, как первый прощальный квинтет, пробуждение после мнимого отравления и второй финал, совершенно исключительны по глубине загадочности", - пишет Чичерин.
Закончил терцетом №10, соблюдая меру. Поздно всю оперу слушать, а указанный терцет замыкает некий раздел сюжета.
(Слушал, конечно, запись Э. Иохума.)
И я вспомнил, что писал Аберт, сравнивая увертюры к Cosi и "Фигаро", и подумал, что это родственно моему ощущению различий между последними фортепианными концертами и всеми предыдущими:
"Они [увертюры] относятся друг к другу как игра масок к изображению самой элементарной жизни. Уже темы нашей увертюры [Cosi] заключают в себе нечто застывшее, холодное, они лишены несравненной выразительности тем "Свадьбы Фигаро". В них обнаруживается скорее темперамент, чем характер" (том 2, кн. 2, стр. 202).
Не считаю возможным тут как-то подробно комментировать эту мысль Аберта, но замечу, что он сопоставляет человеческое ("теплое") и нечто не совсем человеческое ("холодное"). Я заметил, читая, на полях: "Хочется трактовать в человеческих терминах, а надо - в космическиx". Я думаю, что в увертюре к Cosi дан некий портрет стихий, как в начале платоновского "Тимея". Аберт сам пишет о "различнейших образах таинственной суеты".
И в двух последних клавирных концертах Моцарт отходит от чисто человеческого, не порывает с ним, но как бы смотрит с другой планеты.

О клавирных концертах Моцарта

Последние недели я просто зациклился на клавирных концертах Моцарта, о чем уже писал в ЖЖ. Точнее, я зациклился даже на одном концерте: последнем, B-dur'ном (К. 595), прослушав 12 разных исполнений, обращая особое внимание на коду финала и звучащий там угрожающе уменьшенный септаккорд. И Казадезюс тут остался непревзойденным, хотя каждое исполнение  в высшей степени достойно. Меньше всех понравился аутентист Йос ван Иммерзеель, кастрировавший блестящую авторскую каденцию в финале.
Вчера покорила Утида (Uchida) в 26-м концерте (в ансамбле с Джеффри Тейтом и Английским камерным оркестром). Пожалуй, это лучшее исполнение из всех, что я знаю. Великолепен оркестр, и произведение предстало в полном блеске и мощи. В то же время мне показалось, что тут наиболее сильно чувствуется барочный концерт, прежде всего в первой части.
Великолепно звучит D-dur'ный концерт и у Клиффорда Кёрзона в сопровождении Лондонского симф. орк. под управлением Иштвана Кертеса. Они очень хорошо сыграли и 27-й.
И я вдруг особенно остро почувствовал, что в двух последних концертах существенно меняется атмосфера по сравнению с предыдущими. Но я бессилен это определить словами. Появляется некая отстраненность, какой-то холодный блеск. Чичерин писал, что "Моцарт менее всякого другого композитор чувства". Так вот в двух последних концертах это качество (затрудняющее, между прочим, доступ к музыке Моцарта) доведено до предела.
Сегодня еще был 17-й с Рихтером и Баршаем (живая запись 1966 года). Прекрасно! Трагические срывы во второй части переданы как подобает, без желания сгладить контраст.
Сегодня же вклинился 2-й Брамса, о котором я всё время думал, слушая 595-й Кёхель. Я давно считаю этот концерт лучшим в 19 веке после Бетховена.
Известны слова Брамса: "Писать так красиво, как Моцарт, мы уже не можем. Так попробуем писать так же чисто, как он". Чисто, как я понимаю, не насилуя музыку, используя ее в чуждых ей целях. Характерно, что приведя эти слова Брамса в "Истории зарубежной музыки", автор (М.С. Друскин) замечает, что "Брамс писал музыку, гораздо более сложную, чем Моцарт" и т.д. и т.п. Конечно, значительно более сложную, так сказать, синтаксически, но вряд ли семантически. Но я бы не стал на манер гессевского Моцарта окружать Брамса толпой черных людей - лишних нот. Сам Брамс, насколько я понимаю, думал иначе. Сетуя, что публика не знает концертов Моцарта, он писал: "На том и держится наш брат, да еще входит в славу".

260

Завтра исполняется 260 лет со Дня Рождения Вольфганга Амадея Моцарта, моего самого любимого композитора, Первого Номера в музыке для меня.
Завтра у меня будет трудный день и вряд ли я успею что-то тут написать (хотя послушать что-то всё же надеюсь). Поэтому в честь События пишу сегодня. Надеюсь, что Мастер, пребывающий на небесах, не будет на меня в обиде.

Во-первых, приведу некоторые цитаты из книги Чичерина, которая в свое время (в конце 1970 г.) перевернула мое представление о Моцарте. Не сразу, но после определенного опыта собственного исполнения его сочинений.
"В своем двухтомном труде о Рихарде Штраусе Шпехт говорит по поводу "Ариадны", что у Штрауса простота моцартофильского периода внутренне сложнее прежней внешней сложности: "Какая тончайшая одухотворенность и музыкальная расточительность отличают кажущуюся простоту этого стиля, обусловленного "возвратом" к тональности, к замкнутым формам, к членораздельной мелодике". И тут же Шпехт прибавляет: "Моцарт гораздо сложнее Вагнера (и Штрауса)"...
***
У нас пишут о "прозрачности" и "легкости" Моцарта, между тем эта "прозрачность" и "легкость" - внешняя, как у Пушкина, кажущаяся, а в ней заключается (вспомним выражения Мерсмана) "величайшая значительность и полнота... Легкой рукой он прикасается к вещам, и они получают совершенное выражение".
***
"Моцарт самый  малодоступный, самый скрытый, самый эзотерический из композиторов. Кто не сидел специально и долго над Моцартом, кто в него упорно не вдумывался, с тем разговаривать о Моцарте - как со слепым о красках. Загадочности всей его личности, скрывавшейся под личиной грубого балагурства и смешных шуток свои неизведанные глубины, соответствует загадочность его музыки: чем больше в нее вникаешь, тем больше видишь, как мало еще понял ее".
(Стр. 70 по 5-му изд.)

Чичерин цитирует Паумгартнера:
"Творения Моцарта охватывают весь круг возвысившейся человечности... Взор свободно охватывает дали... Но вс всем отдаленном и постижимом поднимается сладостное дыхание творящей жизни".
И далее комментарий Чичерина:
"Прекрасно, прекрасно! Это именно Моцарт! Сладостное предвкушение конца... и кубок жизни, космизм и реальная жизнь, "отдаленное и постижимое", соки земли, чувственность, эротизм и безграничные горизонты, и самое близкое и самое далекое, и конкретная человеческая личность в самой острой ясности, и неизведанные глубины неразрешенной загадочности, "загадки глубин" и неисчерпаемый источник энергии к реальной работе, универсальность и органическое единство в прекрасном. Поэтому так мало доступен Моцарт в своей глубине, но кто над ним посидел и поработал, кто испытал его чары, его сладость и загадочность, тому от него не оторваться".
(Стр. 87.)

Не оторваться, точно. По себе знаю.

Моцарт - Сонаты для скрипки и ф-но e-moll, K. 304, и G-dur, K. 379 (Г. Шеринг, И. Хеблер)

Середина Менуэта в ми минорной сонате - чистый Шуберт (или даже Чайковский).
Никто лучше них не исполняет медленную вариацию в К. 379: воистину, "бодлерианское небо и ад", как пишет Чичерин.
Насколько же больше, чем бетховенские, я люблю скрипичные сонаты Моцарта! Не могу сравнить для себя.

Моцарт – Струнное трио (Дивертисмент) Es-dur, K. 563 (Trio Zimmerman)

Какая загадочная музыка! Особенно первая часть. Что здесь? Никакого ответа. Слушая, вспомнил стефанцвейгвское определение поэзии Гёльдерлина:

"В этих возвышенных словесных полотнах нет ничего сочного, осязаемого, четко очерченного,  пластичного,  чувственного.  Гёльдерлин     никогда не выбирает слова яркие,  посредством которых достигается     чувственная пластичность:  нет,  он выбирает слова невесомые, рвущиеся вверх, придающие стихам бестелесность, уносящие из дольнего мира в горний,  в божественный мир экстаза.  Все эти эфемерные     эпитеты - "блаженный",  "небесный",  "священный", эти ангельские,     эти бесполые слова...  лишены красок,  как белое полотно, как парус... именно как парус,  наполненный бурей ритма, дыханием вдохновения, - так округляют  они  свою  напряженную  ткань  и  уносят     вдаль».

 С. Цвейг. Гёльдерлин (С. Цвейг. Собр. Соч. в 7 тт.. – М.: Изд. «Правда», 1963. – т. 6, с. 175.)

И в этом свете сопоставление Моцарта с Гёльдерлином, принадлежащее Чичерину, представляется весьма точным.

Напомню:

"Он [Гёльдерлин] чрезвычайно близок Моцарту,  но и  противоположен    ему .  Его  стихи - это музыка,  это сладостная космическая музыка    Моцарта. Когда Эмпедокл начинает свои  монологи,  слушателя  сразу    охватывает такая чарующая, упоительная мелодия, мягкая, сладостная    и космическая, наполняющая мир своими всеобщими переживаниями. Но    Гельдерлин совершенно оторван от реальной жизни. Это один полюс Моцарта без другого".

(Г.В. Чичерин. Моцарт.- изд. 5. – Л., Музыка, 1987. – С. 120.)

"Трепет Моцарта" (из старых записей)

"Трепет Моцарта": сладострастие, пир, блеск, огонь и мрак, ужас, скепсис, трудная философичность - всё растворено в легком, обволакивающем, как южное море, бездонном и прозрачном мажоре, в улыбке, в "триметрической синеве".
Поэтому в наибольшей степени сущность моцартовского выражена в Cosi fan tutte и родственных ей вещах.
Вопрос о технических приемах, делающих это "сфумато", эту колдовскую улыбку - сможет ли он что-нибудь прояснить? Средства примитивнейшие: почти ничего иногда, кроме простейшего доминантсептаккорда, но почему всё это так завораживает?
(7 авг. 1980 г.)
___________
"Трепет Моцарта" - очень точное определение Чичерина:
"Ваш любимый композитор? Трепет Моцарта: Моцарт Cosi fan tutte и трех последних квартетов. Значит, тот, истинный, которого идиоты не различают из-под отвратительной и упрощенной  маски и который открывается только тем, кто его ищет".
(Г.В. Чичерин. Моцарт.- Л., Музыка, с. 22 по 5-му изд., 1987).

Веберн

Удивительно: слушал, слушал; в свое время почти все из полного собрания на Дёйче Граммофоне прослушал, но, как говорится, просто принимал к сведению, хотя интерес к этой музыке был.
А вот недавно, после Шести оркестровых пьес op. 6, вдруг произошел скачок: я стал чувствовать эту музыку. Слушаю и буквально упиваюсь. И всё в большей степени понимаю, насколько проницателен был А. Берг, сравнивавший Веберна с Моцартом (я в ЖЖ об этом уже писал). Вот цитата из высказывания Ф. Гершковича, приводимая в книге "Неизвестный Денисов"(М.: Композитор, 1997): «От Альбана Берга я слышал следующую оценку музыки Антона Веберна, сначала сбившую меня с толку, но которую я начал понимать очень хорошо после того, как мне стало известно стремление Берга к популярности: «Веберн пишет очень красивую музыку, которая, однако, никогда не добьется популярности. Его музыка - как музыка Моцарта; Моцарт тоже непопулярен»» (с. 143).
Известно высказывание Г. Чичерина: "Моцарт - самый сложный, самый эзотерический из всех композиторов". И Веберн может соперничать с ним на поле эзотерики. При всем различии, даже несопоставимости, стилей и эпох.
Тот же Денисов заметил, что музыка Веберна доступна по существу лишь музыкантам-профессионалам (как тут не вспомнить Брюсова, писавшего, что "Домик в Коломне" Пушкина доступен почти только поэтам).
И при этом (типичный парадокс, если можно так выразиться): возникает иллюзия легкой имитации того и другого. Некоторые слушатели (обычно это не музыканты), услышав что-то из зрелого Веберна, замечали: "Так это каждый так может!". "Мой Васька бегает по роялю", - как сказал Глазунов (чуть ли не в разговоре с М. Юдиной), оценивая музыку то ли Кшенека, то ли кого-то из нововенцев. Васька - это кот. А Л. Сабанеев писал (не без хвастовства), что очень легко и быстро научился имитировать стиль Моцарта.
Так что действительно: "О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух..."

ЗЫ. Мое личное "открытие" Веберна происходит параллельно с переоткрытием опуса 33 Гайдна. Очень удачное получилось сочетание. Я никогда не слышал такого полнокровного исполнения этих квартетов, как у Aeolian Quartet. Становится понятно, почему эти квартеты поразили Моцарта.

Моцарт - Струнное трио (дивертисмент) Es, K. 563 (Trio Zimmerman)

Нет лучшего способа отметить День Моцарта, как прослушать это беспрецедентное сочинение, уникальное даже для Моцарта. Я уже в LJ несколько раз о нем писал (посмотреть можно по метке "Моцарт_струнное трио").
Может быть, это странное сопоставление, но трио Моцарта вызывает у меня такой же мистический трепет, как 14-й квартет Бетховена (op. 131, cis-moll). "Ранящая мистика" - это гениальное прустовское определение поздних квартетов Бетховена приложимо и здесь, только у Моцарта мистика словно ступает крылатыми стопами:

Здесь был священный лес. Божественный гонец
Ногой крылатою касался сих прогалин. 

Здесь царит Дух Легкости, как его понимал томас-манновский Гете*, мистическая бездна укрыта за улыбками леонардовских святых (прежде всего это относится к первой части, смысл которой, впрочем, ускользает от любых словесных определений - "ускользающая красота"!); это разреженная "гельдерлиновская" атмосфера:

         Безучастно младенчески
         Дыханье сна небесного.
                        Чисто покоясь
                               В застенчивых почках,
                                                     вечно цветет
                                                               Ваша душа.
                                                                        Блаженный ветер
                                                                                  В тишь устремлен
                                                                                             К ясности вечной. 


А вторая часть - это, как любил говорить Чичерин, "космическая скорбь". Перед возвращением в репризу цепочка коротких соло, поддержанных легкими аккордами - вопрошания, остающиеся без ответа и без утешения.

В книге П. Луцкера и И. Сусидко написано:
"... весь Дивертисмент в целом построен на контрасте частей "простых" (оба менуэта, финал и вариации) и "сложных" - начального Allegro и Adagio".**

Но "простота" тут действительно условна и относительна. Как раз сегодня я особенно ясно почувствовал, что в вариациях (4 часть) "простое" и "сложное" сплетены в узел.
В финале же перед нами вдруг является очаровательная Деспинетта, которая, если внимательно слушать оперу, тоже совсем не проста (взять хотя бы неожиданные "всплески" в ее партии в духе seria).
Запись (2010 г.), по-моему, очень хороша (Frank Peter Zimmerman - скрипка, Antoine Tamestit - альт, Christian Poltera - виолончель).
__________________
*     "Легкость, легкость!.. Высшее и последнее воздействие искусства - обаяние... Глубокомыслие   должно   улыбаться,    чуть    вкрапленное, открывающееся лишь    посвященному, -    таково   требование   эзотерики искусства... наидерзновенное  оно  преподносит  в  чопорнейшей  форме, труднейшее - растворенным в легкой шутке..."
(Т. Манн. Лотта в Веймаре, седьмая глава)
** С. 450.

PS. Détracteur'ы Моцарта!
Неужели вторая часть этого трио (хотя бы!) вас не проймет? Если нет, то буду вынужден констатировать, что вам на уши наступило некое очаровательное животное.