С. Танеев - Симфония №4 c-moll, op. 12 (Н. Ярви, Берлинский филарм. орк., live, Берлин. 2010)

 Всё как на блюде. СО-ЧИ-НЕ-НО (Вспомним, что Гёте говорил о моцартовском "Дон Жуане"). Не хватает спонтанности, демона не было поблизости. Но красиво, искусно. Формально (официально) - шедевр.

Правда, иногда в первой части прорываются почти цитаты из Бетховена.

Исполнено великолепно. Лучшая часть - вторая.

Берлиоз и Моцарт

 

Прослушанная вчера «Фантастическая симфония» Берлиоза, абсолютно гениальная, абсолютно аклассическая, одно из величайших художественных открытий во всей истории музыки, вдруг вызвала в голове g-moll’ную симфонию Моцарта (К. 550). Тема ее первой части прямо вывелась, «дедуцировалась», из главной темы 1-й части «Фантастической». И если уж говорить о классицистских предшественниках симфонии Берлиоза, то это именно поздняя g-moll’ная симфония Моцарта. Соллертинский уподоблял программные симфонии Берлиоза авантюрному роману. Но симфония Моцарта – тоже симфония-роман. И никакой не «Вертер». «Опасные связи» Шодерло де Лакло – вот параллель.

Канон в "Cosi fan tutte"

 Один из возможных комментариев:

“Субъект... перестает быть только индивидуальным, становится уже чистым, безвольным субъектом познания, который не следует более, согласно закону основания, за отношениями, а успокаивается и растворяется в безмятежном созерцании предстоящего объекта вне его связи с каким-либо другим”.

(А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление, том1, пар. 34; перевод Ю. Айхенвальда.)

Моцарт – Квартет №19 C-dur, K. 465

Менуэт этого квартета – совсем не Менуэт, а драматическая (или оперная) сцена: страдающий юный Вертер на сельском празднике. Это самая конфликтная часть квартета, и конфликт не разрешается, а отстраняется (как это нередко бывает у Моцарта) в веселом (по видимости) финале, хотя в его разработке вдруг происходит отчаянная схватка.

А крайние разделы (своего рода лендлер) заставляют подумать даже о Лендлере Девятой симфонии Малера. Как это у Гёте в «Фаусте»:

Под липой шла уж кутерьма,

Кружились пары без ума,

Скрипач вовсю пиликал.

Но какой квартет! Только сейчас обратил внимание, как в первой части расширяется экспозиция. Казалось бы, всё приходит к завершению (тт. 87-90), но следует продолжение, кульминация которого приходится на резкий диссонанс (полууменьшенный септаккорд) в 100-м такте.

За эти дни прослушал три исполнения: The Salomon S.Q., Лейпцигский струнный квартет и The Juilliard S.Q. Первый непревзойденно играет медленное вступление, и все диссонансы слышны отчетливо, второй выполняет все повторения, и я бы отдал первенству ему, если бы не проглоченная (точнее, утопленная) последняя нота (тот же грех у Саломона). Джульярдцы дают ее ясно услышать, и их игра, пожалуй, наиболее эмоциональна. Но там фонограмма не очень хорошая.

Но я уже писал тут, что за все почти 50 лет, что я занимаюсь Моцартом, я не слышал ни одного исполнения, которое бы полностью меня удовлетворило.

Старая запись из дневника

О переломе в музыке Моцарта (после «Дон Жуана»)

В сочинениях зрелой поры (от «Идоменея» до «Дон Жуана») гетевско-пушкинская универсальность. Все краски жизни и мира. Есть скорбь, ирония, загадочность, но нет отчаяния и усталости.

Вершины этого могучего прославления жизни – «Свадьба Фигаро», фортепианные концерты F, C, Es, A и 2-й в C (K. 503) и особенно «Пражская симфония».

В 1787 г. происходит перелом. Меняется взгляд на мир. Это или призраки уходящей жизни или видения нового «блистающего мира», Эдема, как в платоновском «Федоне». Ренессансный дух   Гульельмо  как бы отстраняется, исчезает непосредственность упоения жизнью. За пластикой характеров стоят символические тени, как в «Избирательном сродстве», а позднее у Достоевского и Т. Манна.

Такой же перелом у Пушкина после 1830 г. Универсальность «Онегина» и жуткая символика «Анджело», «Медного всадника», «Египетских ночей» и «Пиковой дамы».

Малер – после 8-й симфонии: «Песнь о Земле», 9 и 10 симфонии («А как прекрасна была жизнь!»)

У позднего Бетховена нет этого надрыва. Он плюет на ничтожество окружающей жизни, творит, как буддийский бог, свою Вселенную и созерцает ее игру.

Шостакович - Симфония №9 Es-dur op. 70 (К. Кондрашин, СОМГФ)

Хорошо, но только один важный эпизод у меди в конце разработки 1-й части ("пикирующий бомбардировщик", мимолетное воспоминание об ужасах войны) гораздо выразительнее в записи Баршая с Кёльнским оркестром.
Но вообще именно от этой "легкомысленной" симфонии тянется нить к двум самым глубоким и самым мрачным сочинениям позднего периода - 2-му виолончельному концерту и 15-й симфонии. С концертом связана прежде всего гиньольная кульминация финала, а с симфонией - 1-я часть и монолог фагота в 4-й. Нить проходит, однако, через 1-й виолончельный концерт.
А с 15-й 9-ю связывал и сам автор. В одном из писем Гликману он сообщил, что 15-я получается такой же "безыдейной", как и 9-я. Это напомнило мне мнение Л.Н.Толстого о Чехове. Известно, что Толстой восхищался Чеховым, но прежде всего как мастером формы и отмечал далее: "Содержания же нет. Как и у Пушкина". Действительно, где же там "содержание", высокая идея то есть? Мы же все серьезные ценители искусства идейны и духовны до потери сознания, и мысль об улыбающемся глубокомыслии, высказанная томас-манновским Гёте, нам чужда.

Моцарт - Клавирный концерт №22 Es-dur, K. 482 (Г. Анда)

По-моему, великолепное исполнение.
Разработка первой части: вы погружаетесь в пучину, тонете при кораблекрушении. И вдруг - чудесное спасение! Вы выплываете, вас подбирает некий корабль, всё возвращается на круги своя - вы готовы к новым странствиям.
Как это у Гёте:

Да, ты их царь. Ты правильно сказал.
Ты – царь всех элементов и начал.
Ты испытал огня повиновенье.
Где на море всего сильней волненье,
Нырни на дно, – стеной отвесных вод
Сойдется вкруг тебя водоворот.
Сквозь столб воды кайма волны лазурной
Со дна тебе покажется пурпурной.
Где ты ни стой, куда ни отходи,
Все будешь в центре, все посереди.
Везде дворцы. Где ни поставишь ноги,
Вслед за тобой потянутся чертоги.
Пройдешь сквозь стен живую череду –
И все найдешь в движенье, все в ходу.
Морские дива, словно за стеклом,
Обступят круг, очерченный жезлом.
Переползет дракон, хребет сутуля;
Со смехом ты посмотришь в пасть акуле.
Там будет, как на танцах, толчея,
Но сдержит всех заветная струя,
За исключеньем самых милых с виду.
В твой тайный круг заглянут нереиды,
Взметет Фетида раковинок пласт
И новому Пелею руку даст,
И на Олимпа высь за облаками…

Клементи - Сонаты op. 50: d-moll (N 2) и g-moll (N 3)

В сущности, эта музыка весьма вульгарна. И сентиментальна, многословна. Ну, никак не может кончить, думая, вероятно, чем бы еще  ошеломить невзыскательную публику.
Странно, что мне в первый раз это понравилось, даже с Шубертом сравнивал (sic!). Это показывает, что падки мы на дешевые эффекты. Если и сравнивать с Шубертом, то, следуя одновременно Раневской и Г. Нейгаузу, можно сказать, что это уцененный Шуберт или Шуберт для бедных.
Известны слова Гете о моцартовском "Дон Жуане": "Ну разве же можно сказать, что Моцарт "скомпоновал" (Komponiert) своего "Дон Жуана". Композиция! Словно это пирожное, замешанное из яиц, муки и сахара. В духовном творении детали и целое слиты воедино, пронизаны дыханием единой жизни, и тот, кто его создавал, никаких опытов не проделывал, ничего произвольно не раздроблял  и не склеивал, но, покорный демонической власти своего гения, всё делал согласно его велениям"
(Гете - Эккерману, 20 июня 1831 г.)
И то, что нельзя отнести к Моцарту, вполне приложимо к Клементи. Яйца, мука и сахар.
Зато каким контрастом ворвалась вчера в мои уши Седьмая соната Бетховена! Вот где гений.

Старая запись в дневнике

Чичерин говорит о Моцарте: «Извне мрамор, внутри кровь». Т.е., внешне изящная и строгая форма прикрывает глубокое и страстное содержание. Но чичеринская формула немного неточна. Не хочется говорить «мрамор» - скорее живое, прекрасное человеческое тело:

И блещут в воде очертания тел…

Или прекрасный пиршественный зал («Шумны и светлы чертоги птолемеевы»). Страсть не подавлена, а нашла себе прекрасную, веселую форму проявления.

Другое же дело (другой мир), когда вместо тела – мраморная статуя, вместо чертога – развалины древнего храма, вместо голосов и музыки – латинские надписи на надгробиях, вместо моря – снеговые горы и камни, вместо волн прибоя – ледяной ветер и снежные вихри. Это мир ума, мир старческий (вспомним Петрония в «Повести из римской жизни»). Страсть подавлена или истощена (не уничтожена, нет!), вместо движения – покой и какие-то неравномерные всплески.

Это – блистающий мир. Он создан в 27 концерте B-dur Моцарта, особенно в финале, во всех этих сверх-светлых  голосах флейт, гобоев и высоких регистров фортепиано, в феерической игре и в спокойном пении. Уже близко полное бесстрастие, мрамор, но оно еще не наступило. Мир, который мы видим, хранит тайну. Её можно разгадать лишь тогда, когда поймешь, как возник этот мир, что было до него, что еще страстного и человеческого в нем сохранилось.

22 июня 1974 г.

Шостакович - Струнный квартет №10 As-dur, op. 118 (Квартет им. Бородина)

Поразительно! Словно в первый раз слушал (но я действительно очень давно не слушал этот квартет). И странное дело: будто ожило то реальное мистически-восторженное отношение к музыке Шостаковича, которое было у меня в юности.

О дух многооплаканный! Ты снова

Явился гостем в мир земной,

Средь дольних нив возник, как тень былого...

Какие странные штрихи вдруг возникают в первой части! Блуждающая безумная Офелия. Вообще квартет находится как бы на стыке музыки к фильму "Гамлет" и поэмы "Казнь Степана Разина" (2 часть). Возвышенная, благороднейшая лирика третьей части. А финал - будто некий веселый нищий странник (переселившийся из Четвертой симфонии Малера) отправляется в путь, идет куда глаза глядят, напевая забавную песенку (почти та же тема, что в начале 14-го квартета). Но внезапно его застает буря, или кто-то нападает на него (кульминация финала). Но он уходит, может быть, потрепанным бурей, но живым, мы видим, как он постепенно исчезает из наших глаз...

С точки зрения чисто формальной Шостакович дает тут образец синтезирующего "легкого" финала (как в Десятой симфонии): тема финала возникает, когда еще звучит Adagio, а в кульминации тема медленной части, как мощный протестующий голос, отстраняет зловещую суету призраков.

Евнухи жизни

Эх вы, моцартофобы, евнухи жизни...

"«Divan» еще раз влил ему в душу новые силы. Это был неизвестный ему «восточный Гете». Он видел Гете, спокойно стоящего по ту сторону добра и зла, и чувствовал зависть, близкую к отчаянию. Поэт Гете в его глазах был выше Христа. В душе у этого поэта были не только Акрополь и Голгофа, в ней расцвели и розы Аравии. Если бы у него хватило сил идти вслед за ним… Он дочитал «Divan» и, успокоившись от ужасного волнения, не мог не презирать горько самого себя, рожденного евнухом жизни".
(Акутагава. Жизнь идиота.)

Дж. Элиот "Мельница на Флоссе" (1860)

Одна из лучших книг среди тех, что я прочитал за всю жизнь. Античная трагедия (долг и страсть) , но и полноценный реалистический роман в духе Диккенса (но без диккенсовского хэппи энда). Центральный конфликт двух любящих пар сильно напомнил мне "Избирательное сродство" Гёте. Наверное, это не случайно, так как писательница как раз начала с переводов немецкой религиозно-философской литературы, и роман Гёте был, я думаю, ей хорошо знаком. Даже финальная фраза отсылает к заключительным словам гётевского романа*. Впрочем, и автобиографические мотивы, как отмечают литературоведы, тоже сильны.
Читал в переводе, но иногда заглядывал в оригинал. Перевод вполне достойный.
___________________________
*Лодка (один из лейтмотивов романа). Мэгги и Стивен в роковой поездке, когда их лодка уносится течением, а у Гёте в похожей ситуации оказываются два "преступных" любовника, Эдуард и Оттилия, в лодке на озере, в сгущающихся сумерках.

Моцарт - Adagio h-moll, K. 540 (Р. Браутигем)

Конец (H-dur):

Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

Браутигем дает в полной мере почувствовать всю глубину отчаяния, выраженного в этом сочинении, но в то же время есть тут и нечто торжествующее:

В небесах торжественно и чудно...

О вкусах не спорят?

О вкусах, может, и не спорят (главным образом, из-за того, что спор тут, как правило, абсолютно бесполезен), но Гёте был прав, когда говорил, что "для того, чтобы признать ценность либретто "Волшебной флейты", нужно быть более образованным, чем для того, чтобы ее отрицать".
Разыгрывая вариацию на эту тему, скажу, что для того, чтобы ценить "Евгения Онегина" Чайковского выше "Кавалера розы" Р. Штрауса (или хотя бы наравне), нужно иметь более высокую музыкальную культуру, чем для того, чтобы оперу Чайковского "не ценить".

Моцарт - Соната F-dur, K. 497

Тени и скачка - вот сквозные образы  сонаты. Как в "Лесном царе" Гете (очень важно в этой связи прочитать разбор Цветаевой гетевского стихотворения). Мы все время слышим (и видим) какие-то зловещие тени, когда темы отражаются в басах и словно деформируются.

И еще:
"... мы несколько раз, наслаждаясь несказанно, исполнили вступительное Andante - печальное и таинственное фаустовское размышление - я так и вижу одинокого, уже состарившегося, мыслителя в его келье, ночью, раздумывающего о судьбах мироздания, особенно это секвентно повторяющаяся и отражаемая глубокими басами скорбная фраза, и самый конец, когда предельно далекие регистры, верх и низ, звезды и ночная планета, противостоят друг другу: “Он думал о своем ночном самоуглубленном раздумье перед пламенем, которое чертило и пело”.
(Из одного письма.)

Вчера слушал в исполнении И. Хеблер и Л. Хоффмана, сегодня - М. Гринберг и Н. Забавниковой. Хеблер и Хоффман играют очень хорошо, но всё же у них просвечивает некая академическая уравновешенность, и, например, в кульминации разработки 1-й части, где, как пишет Аберт, "главная тема вступает в борьбу не на жизнь, а на смерть", мне не хватало драматизма. У Гринберг и Забавниковой интерпретация как раз в высшей степени драматична (и во второй части тоже, где скорбная кульминация в разработке перекликается с медленным вступлением), а финал у них просто страшен (возможно, в силу резкого - "ничего приятного уху" - выделения мелодических линий в басах).

"Годы учения Вильгельма Мейстера"

Дочитываю. Последняя, восьмая, книга осталась.
Но, боже мой, какая скука!
Есть, конечно, места восхитительные, и я их отмечаю. Например:
"Чем раньше, тем лучше убедиться в том, как мало нужны мы миру. А какими незаменимыми личностями считаем мы себя! Нам кажется, будто мы одни оживляем тот круг, в котором вращаемся. В наше отсутствие, воображаем мы, замирает всё: жизнь, питание, дыхание, но возникающий пробел остается незамечен и быстро восполняется, притом нередко если не чем-то более удачным, то более приятным".
Но не покидает ощущение картонности: ни одного живого человека, а всё театральные маски, причем даже театра не живого, а кукольного.
Не знаю, то ли мой вкус уже сильно испорчен жестоким реализмом и даже натурализмом позднейшей литературы, то ли еще какая причина, но теперь подобное чтение доставляет мне мало радости. То ли дело всё в языке, и нельзя это читать в переводе? Но тогда опять всё самое главное тут в авторе, а не в персонажах. Именно - персонажах, а не героях.
Кстати, в прочитанном недавно романе А. Радклиф "Итальянец"  (и тоже в переводе, и того же времени) куда как больше красок жизни.
Может быть, прав Т. Манн в том, что у немцев несколько напряженные отношения с изящной словесностью и что им больше пристало писать музыку, а не романы?
Много лет назад, прочитав второй роман о Мейстере, я написал в дневнике:

7 дек. 1980 г.
Кончил сегодня читать "Годы странствий Вильгельма Мейстера". Захвачен не был. Но роман этот показался мне соспоставимым с "Волшебной флейтой" подобно тому, как "Избирательное сродство" сопоставимо с Cosi fan tutte, хотя я по-прежнему считаю, что Моцарт во многих отношениях (и как поэт, прежде всего) предвосхитил и превзошел Гете с его "цирлих-манирлих"-назидательностью и генеральской авторитарностью. Червь бюргерства, разъедавший Гете, почти не затронул Моцарта.
Рассуждения о Макарии, душе мира, напомнили мне петефиевского "Апостола":

Такую речь душа сказала
И возвратилась с небосвода
Обратно в тесную коморку,
Где тело ждет ее, застыв.

***
"Избирательное сродство" я до сих пор считаю лучшим романом Гете, читал его несколько раз с неослабевающим интересом.

Моцарт - Клавирный концерт №24 c-moll, K. 491 (Р. Серкин/К. Аббадо)

Замечательное исполнение. Такой второй части я не слышал ни у кого прежде; настолько значительной, печальной и загадочной она у них получилась.
Действительно, хочется прочитать:

Горные вершины
Спят во тьме ночной...

Но и само сочинение! Разве кода первой части не предвосхищает переход от Confutatis к Lacrimosa в Реквиеме? Это не "колористическое использование гармонии" (как пишет Б. Левик в "Истории зарубежной музыки" в связи с указанным местом в Реквиеме)?
А финал? Разве это не прямой предшественник финала 4-й симфонии Брамса? 

Бетховен (и не только)

День Рождения Бетховена.
31-я и 32-я сонаты (К. Аррау).

И в предпоследней из сонат
Тебя я спрячу осторожно.
О! как ты позовешь тревожно,
Непоправимо виноват
В том, что приблизился ко мне
Хотя бы на одно мгновенье...
Твоя мечта - исчезновенье,
Где смерть лишь жертва тишине.
В одной из давнишних телепередач, кажется 80-х годов, В. Горностаева обратила внимание на реминисценцию темы финала "Лунной" сонаты в первой части 32-й (побочная тема). Даже не столько реминисценция, сколько инобытие (но в репризе, при проведении в миноре, в левой руке, октавами, сходство становится весьма ощутимым).

О дух многооплаканный! Ты снова
Явился гостем в мир земной.
Средь дольних нив возник, как тень былого.

***
Но в День Бетховена вполне можно слушать и Моцарта:
Соната для скрипки и ф-но ми минор, К. 304
(Ф.-П. Циммерман, А. Лонквих [Lonquich]).
Очень хорошо играют. И все репризы выполнены.

Квинтет с кларнетом Ля мажор, К. 581
(В. Соколов, Квартет им. Шостаковича).

Вторая часть давно ассоциируется у меня со стихами Саути (Southey):

I charm thy life
From the weapons of strife,
From fire and from flood,
From the serpent's tooth,
And the beasts of blood:
From Sickness I charm thee,
And Time shall not harm thee;
But Earth which is mine,
Its fruits shall deny thee;
And Water shall hear me,
And Know thee and fly thee;
And the Winds shall not touch thee
When they pass by thee,
And the Dews shall not wet thee,
And they fall nigh thee:
And thou shalt seek Death
To release thee, in vain;
Thou shalt live in thy pain
While Kehama shall reign,
With a fire in thy heart,
And the fire in thy brain;
And Sleep shall obey me,
And visit thee never,
And Curse shall be on thee
For ever and ever.

"В чем секрет Моцарта?"

"Что такое с Моцартом? У кого же он действительно получается? В чем секрет Моцарта?", - вопрошал С. Рихтер и сам себе отвечал: "Никакого ответа".
Ева и Пауль Бадура-Скода:
"Нам [не] понятно*, почему не только среди дилетантов, но и среди профессионалов встречаются люди, не знающие, как подойти к музыке Моцарта. Пусть профану она кажется простой и несложной, но каждому музыканту известно, что в глубине своей она многогранна, что воссоздать гармонию между ее содержанием и формой трудно. Исполнение этой музыки - поистине пробный камень хорошего вкуса".
В. Афанасьев:
"Я сказал однажды в диккенсовой манере, когда меня попросили описать Моцарта несколькими словами: "Лучший и худший из великих композиторов".

По-моему, Моцарт был самым гениальным обманщиком в истории музыки.

Смотрите, вы поэт уклонный, лицемерный, 
Вы нас морочите...

В некоторых своих сочинениях он, я думаю, сознательно вводил слушателя в заблуждение (самый яркий пример - Cosi fan tutte).

И даже не то, чтобы он был обманщик; он был, скорее, мистификатор, эзотерик. Он подвергает слушателя некоему испытанию наподобие тех испытаний, через которые проводил влюбленных "веселый франкмасонский поп Зарастро" (как выразился Энгельс). Или старый брюзга дон Альфонсо. 

Он, Моцарт, следовал девизу томас-манновского Гете в "Лотте": "Глубокомыслие должно улыбаться, чуть вкрапленное, доступное лишь посвященному... Таково непременное требование эзотерики искусства. Пестрые картины народу, тайна - для сопричастного".

Сознательно он при этом действовал или по инстинкту великого художника, не так уж важно.

Вагнер сознавал, что он обманывает публику: "Публика хочет быть обманутой? Так будем же ее обманывать!". Но вагнеровский обман невинен в сравнении с моцартовским.

Иногда Моцарт говорит в открытую. И тогда возникает, например, одно из самых зловещих его сочинений - четырехручная соната Фа мажор, К. 497.

__________________________
* В тексте эта цитата из "Интерпретации Моцарта" (книга "Мысли о Моцарте" изд.  "Классика-XXI", 2004, стр. 21) написано без "не": "Нам понятно", но в переводе предисловия к 1-му изд, которое вошло в состав перевода 2-го издания книги "Интерпретация Моцарта" (2011, перевод Л. Акопяна) написано: "Теперь нам трудно понять..." (стр. 9). С отрицанием вся эта мысль кажется более логичной: если профанам сложность и глубина музыки Моцарта недоступна, то музыкантам она должна открыться, и, действительно, трудно понять, что есть музыканты, не ценящие Моцарта.

Моцарт - Клавирные концерты №22 Es, K. 482, и №23 A, K. 488 (Г. Анда)

Как-то особенно остро воспринял сегодня резкое изменение тональности при переходе от финала 22-го к первой части 23-го: тритон Es - A.
Но как я люблю 22-й! Не понимаю, почему Эйнштейн усматривал в нем какую-то дань рутине.

Как-то я написал о второй части:

До мажорная вариация в этом Andante мгновенно вызывает в моей памяти “Песнь духов над водами”. Не любовная серенада предшествующей, ми-бемоль мажорной, вариации или медленного эпизода финального рондо, но именно песнь духов; безличные стихии, флейты и фаготы, играющие по принципу эха или отражений в воде.

            В покойном ложе
            Сонной долиной скользит,
            И в озерную гладь,
            Тешась, глядятся
            Тихие звезды

    Флейты и фаготы. Небо и бездна... Zur Tiefe nieder.

А 23-й почему-то связывается у меня с 4-и бетховенским.