Вагнер и Моцарт

Сейчас самое время вернуться к Вагнеру.

В три приема (по акту в день) переслушал «Тристана» в записи Карлоса Клайбера (Дрезденская Штатскапелла; Изольда - М. Прайс, Тристан - Р. Колло, Брангена - Б. Фассбиндер,  Курвенал - Д. Фишер-Дискау, король Марк - К. Моль, пастух - А. Дермота, Мелот - В. Гётц,  молодой моряк - Э. Бюхнер). Без малого 4 часов на «сквозное» прослушивание у меня нет, а всё время проверять ДЗ и контрольные тошно.

Что сказать?

Сложное у меня отношение к этой опере, как и к ее автору, в последнее время.

Я не могу органично воспринимать 1-й акт. Он мне кажется даже слабым, за исключением нескольких моментов (ну, и Вступления, разумеется). Ему нужно обязательно изложить всю предысторию, и музыка попадает под диктат текста и словно бы не знает, что ей делать. Мечется в каких-то судорогах.

Во 2-м акте слияние музыки и слова гораздо органичнее, но слушая огромный ночной дуэт, я поймал себя на том, что сейчас отдал бы предпочтение дуэту Отелло и Дездемоны в конце 1 акта  «Отелло» Верди (и пусть меня побьют).

А вот третий акт гениален безоговорочно. Синтез музыки и слова абсолютен. Само вступление задает недосягаемый уровень: этот подъем от низких струнных, заставляющих вспомнить Чайковского и Малера, к самым вершинам у скрипок. Что потом мы услышим в сцене пробуждения Брюнхильды в «Зигфриде». И когда глядишь с вершины третьего акта, то ландшафт всей оперы преображается, и она уже кажется совершенной.

Не будем же несправедливы к Вагнеру. Перифразируя Т. Манна (писавшего о Толстом), можно сказать, что он создал в области искусства нечто такое, о чем почти никто не может мечтать. Только ему оказалось под силу воссоздать в XIX веке дух баховских «Пассионов» в «Парсифале» и, в этом же сочинении, выразить музыкой некое великое и мистическое Прощание. К чему после него приблизились Малер в «Песне о Земле» и Шостакович в 15 симфонии.

Шостакович - Симфония №9 Es-dur op. 70 (К. Кондрашин, СОМГФ)

Хорошо, но только один важный эпизод у меди в конце разработки 1-й части ("пикирующий бомбардировщик", мимолетное воспоминание об ужасах войны) гораздо выразительнее в записи Баршая с Кёльнским оркестром.
Но вообще именно от этой "легкомысленной" симфонии тянется нить к двум самым глубоким и самым мрачным сочинениям позднего периода - 2-му виолончельному концерту и 15-й симфонии. С концертом связана прежде всего гиньольная кульминация финала, а с симфонией - 1-я часть и монолог фагота в 4-й. Нить проходит, однако, через 1-й виолончельный концерт.
А с 15-й 9-ю связывал и сам автор. В одном из писем Гликману он сообщил, что 15-я получается такой же "безыдейной", как и 9-я. Это напомнило мне мнение Л.Н.Толстого о Чехове. Известно, что Толстой восхищался Чеховым, но прежде всего как мастером формы и отмечал далее: "Содержания же нет. Как и у Пушкина". Действительно, где же там "содержание", высокая идея то есть? Мы же все серьезные ценители искусства идейны и духовны до потери сознания, и мысль об улыбающемся глубокомыслии, высказанная томас-манновским Гёте, нам чужда.

Бетховен - Торжественная месса D-dur, op. 123 (Караян/Яновиц, Людвиг, Вундерлих, Берри)

Музыкальный год начал с бетховенской мессы в записи Караяна, которую я очень люблю несмотря ни на какие критики.
Слушая такое сочинение, невольно начинаешь думать, что Бетховен - величайший из великих. Но и правда: он совершил переворот в организации самого музыкального времени и до него ничего подобного в музыке не было, а после него вся музыка 19 века шла по проложенному им пути.
Впрочем, всё это давно и хорошо известно. А в позднем творчестве его мы имеем такой феномен, что никогда великий гений не открывался нам с такой ослепляющей ясностью и с таким устрашающим чистосердечием, и Торжественная месса - одно из самых поразительных свидетельств в этом роде. Это то, что Хайдеггер называл выведением из сокрытости, а также родственно и тому, что отмечал Альберт Эйнштейн у Достоевского: "он [Достоевский] хотел показать нам загадку духовного бытия и сделать это как можно яснее, без комментариев"(*).

Приведу отрывок из романа Т. Манна "Доктор Фаустус", где Вендель Кречмар рассказывает и о сочинении Мессы. На чем основывался писатель, на каких биографических источниках, я не знаю. Кстати, его музыкально-теоретическим консультантом был Адорно, в одном из своих эссе буквально "уничтоживший" Торжественную мессу.

Трагикомизм

«Томас Манн в предисловии к немецкому переводу Дж. Конрада отмечал, что основной характерной чертой современной литературы он считает отказ писателей от восприятия жизни как трагедии или комедии и осмысление ими действительности как трагикомедии.

Трагикомическое видение мира особенно характерно для модернистов. Они часто опираются на некоторые элементы трагикомедийности в последнем периоде творчества Шекспира, чтобы исторически оправдать, представить правомерным собственное ощущение разобщенности человека и природы, личности и общества путем определения и обоснования генезиса своего пессимизма».

(И. Гарин. Век Джойса, стр. 192(302))

«Нужно также помнить, что по отношению к Моцарту догматизм невозможен, никогда нельзя сказать: Моцарта следует играть только так и не иначе. Потому что спустя неделю его можно услышать совсем по-новому. Углубляясь в эту музыку, понимаешь все больше и больше даже в себе самом. Например, понимаешь трагикомизм бытия».

(К. Дэвис о Моцарте. Из интервью в «Сов. Музыке», №12, 1991.)

Именно реальный трагикомизм лучших опер Моцарта (прежде всего «дапонтовской триады") существенно отличают его оперы от  опер его современников, даже самых достойных. А в 19 веке в этой сфере могу назвать только вердиевского «Фальстафа».

Небо и ад

"Бодлерианское небо и ад" (Чичерин о Моцарте).
В Vesperae K. 339 демоническая d-moll'ная фуга Laudate pueri и вслед за ней ангельское сопрано с хором Laudate Dominum - вершина всего сочинения. Но ангельское загадочно и окутано тенями. "Субстанциальное тождество между беспримерно блаженным и беспримерно ужасным" (Т. Манн).
***
Для Моцарта нужен "третий глаз". И открыла мне его книга Чичерина. Когда же музыкант (!) говорит, что не может понять, как можно любить Моцарта, или когда "доказывает", что Моцарт постепенно становился "плохим композитором", то в устах музыканта такие фразы позорны.

Брамс и Чайковский

«Он заставлял его слушать, что было в Гуно от Шумана, в Цезаре Франке от Листа, как Дебюсси преломлял Мусоргского и где «вагнерианствовали» д'Энди и Шабрие. И также необходимо для него было показывать, что между современниками — даже столь различными по своей природе, как Чайковский и Брамс, — взаимосвязь существует уже в силу того, что они современники. Он играл ему отрывки из одного, которые с таким же успехом могли принадлежать другому».

(Т. Манн. Доктор Фаустус, гл. IX)

С. Рихтер о Моцарте

По книге Ю. Борисова "По направлению к Рихтеру":
"Такой Моцарт, который мечется между светом и тенью, Моцарт в подвешенном состоянии мне известен. Именно его я не могу ухватить. Чем больше пытаюсь, тем больше ускользает.
Шуберт - это пространство Бога, абсолютное, там нет раздвоенности, нет этих судорог. А Моцарта надо остановить, чтобы успеть рассмотреть... Но именно это и недоступно" (с. 73).
Как хорошо и точно насчет раздвоенности и судорог!
А вот остановить и рассмотреть... Смотря в каком смысле.

Вагнер - "Тристан и Изольда" (К. Клайбер, 1982; Дрезденская штатскапелла)

Певцы:
Тристан - Рене Колло, Король Марк - Курт Молль, Изольда - Маргарет Прайс, Курвенал - Дитрих Фишер-Дискау,
Мелот - Вернер Гётц, Брангена - Бригитта Фассбендер, Пастух - Антон Дермота.

Я не слушал Вагнера год. Последний раз - по приезде из Барселоны, только "Зигфрид-идиллию" и лишь потому, что её играли (в записи) в Доме Батльо.

"... шедевр его грусти..."

"Был в Лос-Анжелесе, на концерте, в ложе Штейнберга с его дамами. Горовиц играл фортепьянный концерт си-бемоль мажор Брамса, оркестр - увертюру к "Дон-Жуану" и "Патетическую" Чайковского. "На все вкусы", как говорили прежде. Но это шедевр его грусти, высшее, чего он мог достигнуть, и всегда в этом есть что-то прекрасное и трогательное, когда видишь, что талант, кто знает, благодаря какому стечению обстоятельств, оказался на вершине своих возможностей. Вспоминаю, как много лет назад в Цюрихе Стравинский признался мне в своем преклонении перед Чайковским. (Я его об этом спросил...) У дирижера в артистической уборной..."
(Т. Манн. История "Доктора Фаустуса". Роман одного романа, гл. III).

Да, да, но это нечто гораздо, гораздо большее, чем "шедевр грусти". Даже страшно сказать что.
И абсолютное - моцартовское - совершенство.

"Годы учения Вильгельма Мейстера"

Дочитываю. Последняя, восьмая, книга осталась.
Но, боже мой, какая скука!
Есть, конечно, места восхитительные, и я их отмечаю. Например:
"Чем раньше, тем лучше убедиться в том, как мало нужны мы миру. А какими незаменимыми личностями считаем мы себя! Нам кажется, будто мы одни оживляем тот круг, в котором вращаемся. В наше отсутствие, воображаем мы, замирает всё: жизнь, питание, дыхание, но возникающий пробел остается незамечен и быстро восполняется, притом нередко если не чем-то более удачным, то более приятным".
Но не покидает ощущение картонности: ни одного живого человека, а всё театральные маски, причем даже театра не живого, а кукольного.
Не знаю, то ли мой вкус уже сильно испорчен жестоким реализмом и даже натурализмом позднейшей литературы, то ли еще какая причина, но теперь подобное чтение доставляет мне мало радости. То ли дело всё в языке, и нельзя это читать в переводе? Но тогда опять всё самое главное тут в авторе, а не в персонажах. Именно - персонажах, а не героях.
Кстати, в прочитанном недавно романе А. Радклиф "Итальянец"  (и тоже в переводе, и того же времени) куда как больше красок жизни.
Может быть, прав Т. Манн в том, что у немцев несколько напряженные отношения с изящной словесностью и что им больше пристало писать музыку, а не романы?
Много лет назад, прочитав второй роман о Мейстере, я написал в дневнике:

7 дек. 1980 г.
Кончил сегодня читать "Годы странствий Вильгельма Мейстера". Захвачен не был. Но роман этот показался мне соспоставимым с "Волшебной флейтой" подобно тому, как "Избирательное сродство" сопоставимо с Cosi fan tutte, хотя я по-прежнему считаю, что Моцарт во многих отношениях (и как поэт, прежде всего) предвосхитил и превзошел Гете с его "цирлих-манирлих"-назидательностью и генеральской авторитарностью. Червь бюргерства, разъедавший Гете, почти не затронул Моцарта.
Рассуждения о Макарии, душе мира, напомнили мне петефиевского "Апостола":

Такую речь душа сказала
И возвратилась с небосвода
Обратно в тесную коморку,
Где тело ждет ее, застыв.

***
"Избирательное сродство" я до сих пор считаю лучшим романом Гете, читал его несколько раз с неослабевающим интересом.

Моцарт - Струнное трио (дивертисмент) Es, K. 563 (Trio Zimmerman)

Нет лучшего способа отметить День Моцарта, как прослушать это беспрецедентное сочинение, уникальное даже для Моцарта. Я уже в LJ несколько раз о нем писал (посмотреть можно по метке "Моцарт_струнное трио").
Может быть, это странное сопоставление, но трио Моцарта вызывает у меня такой же мистический трепет, как 14-й квартет Бетховена (op. 131, cis-moll). "Ранящая мистика" - это гениальное прустовское определение поздних квартетов Бетховена приложимо и здесь, только у Моцарта мистика словно ступает крылатыми стопами:

Здесь был священный лес. Божественный гонец
Ногой крылатою касался сих прогалин. 

Здесь царит Дух Легкости, как его понимал томас-манновский Гете*, мистическая бездна укрыта за улыбками леонардовских святых (прежде всего это относится к первой части, смысл которой, впрочем, ускользает от любых словесных определений - "ускользающая красота"!); это разреженная "гельдерлиновская" атмосфера:

         Безучастно младенчески
         Дыханье сна небесного.
                        Чисто покоясь
                               В застенчивых почках,
                                                     вечно цветет
                                                               Ваша душа.
                                                                        Блаженный ветер
                                                                                  В тишь устремлен
                                                                                             К ясности вечной. 


А вторая часть - это, как любил говорить Чичерин, "космическая скорбь". Перед возвращением в репризу цепочка коротких соло, поддержанных легкими аккордами - вопрошания, остающиеся без ответа и без утешения.

В книге П. Луцкера и И. Сусидко написано:
"... весь Дивертисмент в целом построен на контрасте частей "простых" (оба менуэта, финал и вариации) и "сложных" - начального Allegro и Adagio".**

Но "простота" тут действительно условна и относительна. Как раз сегодня я особенно ясно почувствовал, что в вариациях (4 часть) "простое" и "сложное" сплетены в узел.
В финале же перед нами вдруг является очаровательная Деспинетта, которая, если внимательно слушать оперу, тоже совсем не проста (взять хотя бы неожиданные "всплески" в ее партии в духе seria).
Запись (2010 г.), по-моему, очень хороша (Frank Peter Zimmerman - скрипка, Antoine Tamestit - альт, Christian Poltera - виолончель).
__________________
*     "Легкость, легкость!.. Высшее и последнее воздействие искусства - обаяние... Глубокомыслие   должно   улыбаться,    чуть    вкрапленное, открывающееся лишь    посвященному, -    таково   требование   эзотерики искусства... наидерзновенное  оно  преподносит  в  чопорнейшей  форме, труднейшее - растворенным в легкой шутке..."
(Т. Манн. Лотта в Веймаре, седьмая глава)
** С. 450.

PS. Détracteur'ы Моцарта!
Неужели вторая часть этого трио (хотя бы!) вас не проймет? Если нет, то буду вынужден констатировать, что вам на уши наступило некое очаровательное животное.

"Бездумно-прекрасное"

Перечитал статью Т. Манна о Толстом (к 100-летию последнего).
И слова "нравственность и разум призваны направлять бездумно-прекрасное" вызвали во мне резкий протест.
Бездумно-прекрасного не бывает.
(Вспомним слова самого Толстого: "Гладких, жуирующих, самодовольных мыслителей и художников не бывает".)
Если бездумно, то уже не прекрасно, но может казаться красивым. Истинная красота умна ("умное изваяние", как любил говорить А.Ф. Лосев), хотя она в  то же время этот ум укрывает ("улыбающееся глубокомыслие"!). Впрочем, это давно разобрано в платоновском "Федре".

Шостакович

Вдруг стал слушать Шостаковича.
Прочитал тут недавно в одном ЖЖ пост из серии "Почему я не люблю Шостаковича?",  и оторопь меня взяла. Какое же может быть извращенное восприятие...
Ну, конечно, каждый имеет право что-то любить или не. Бывают, однако, отрицания умные (которые так ценил Т. Манн), а бывают и глупые. Последние раздражают.
Переслушал Трио памяти Соллертинского в двух исполнениях: 1) Аргерих-Кремер-Майский и 2)Серебряков-Вайман-Ростропович. В первом есть огрехи (у пианистки в финале), но оно гораздо мощнее второго (где пианист просто никакой).
А сейчас вот прослушал 15-ю (Е. Мравинский). Замечательно, но жаль, что ударные в конце играют очень невыразительно.
А сами сочинения... Ну что тут скажешь? Абсолютно, пронзительно гениально. Ни Прокофьеву, ни Стравинскому ничего подобного не могло присниться даже в кошмарном сне.

Из старых записей

"...стремиться к далекому, таинственному блаженству этого мира... и в оживляющем содружестве...питать золотые надежды на вечную близость...и вечно подвижную любовь"
(Т. Манн. "Лотта в Веймаре", т. 2, стр. 449).
Культ Бетховена и Вагнера - культ силы (хотя через этот культ толпа убого понимает этих гениев) и, отчасти, мощного романтического глубокомыслия*. Культ Баха - культ рассудка ("дианойа"), насаждение идеи о всемогуществе рассудка ("логики и архитектуры"). Ни то, ни другое не дает возможности услышать непостижимую эльфичность Моцарта.
(18.07.2001, после прослушивания Кларнетного концерта Моцарта.)
____________________________
* Сам не понимаю сейчас, что тогда этим хотел сказать. Скорее уж, не глубокомыслия, а глубоко-чувствования, созерцания, вопрошания... Ситуация предельного противопоставления субъекта и объекта.

"В чем секрет Моцарта?"

"Что такое с Моцартом? У кого же он действительно получается? В чем секрет Моцарта?", - вопрошал С. Рихтер и сам себе отвечал: "Никакого ответа".
Ева и Пауль Бадура-Скода:
"Нам [не] понятно*, почему не только среди дилетантов, но и среди профессионалов встречаются люди, не знающие, как подойти к музыке Моцарта. Пусть профану она кажется простой и несложной, но каждому музыканту известно, что в глубине своей она многогранна, что воссоздать гармонию между ее содержанием и формой трудно. Исполнение этой музыки - поистине пробный камень хорошего вкуса".
В. Афанасьев:
"Я сказал однажды в диккенсовой манере, когда меня попросили описать Моцарта несколькими словами: "Лучший и худший из великих композиторов".

По-моему, Моцарт был самым гениальным обманщиком в истории музыки.

Смотрите, вы поэт уклонный, лицемерный, 
Вы нас морочите...

В некоторых своих сочинениях он, я думаю, сознательно вводил слушателя в заблуждение (самый яркий пример - Cosi fan tutte).

И даже не то, чтобы он был обманщик; он был, скорее, мистификатор, эзотерик. Он подвергает слушателя некоему испытанию наподобие тех испытаний, через которые проводил влюбленных "веселый франкмасонский поп Зарастро" (как выразился Энгельс). Или старый брюзга дон Альфонсо. 

Он, Моцарт, следовал девизу томас-манновского Гете в "Лотте": "Глубокомыслие должно улыбаться, чуть вкрапленное, доступное лишь посвященному... Таково непременное требование эзотерики искусства. Пестрые картины народу, тайна - для сопричастного".

Сознательно он при этом действовал или по инстинкту великого художника, не так уж важно.

Вагнер сознавал, что он обманывает публику: "Публика хочет быть обманутой? Так будем же ее обманывать!". Но вагнеровский обман невинен в сравнении с моцартовским.

Иногда Моцарт говорит в открытую. И тогда возникает, например, одно из самых зловещих его сочинений - четырехручная соната Фа мажор, К. 497.

__________________________
* В тексте эта цитата из "Интерпретации Моцарта" (книга "Мысли о Моцарте" изд.  "Классика-XXI", 2004, стр. 21) написано без "не": "Нам понятно", но в переводе предисловия к 1-му изд, которое вошло в состав перевода 2-го издания книги "Интерпретация Моцарта" (2011, перевод Л. Акопяна) написано: "Теперь нам трудно понять..." (стр. 9). С отрицанием вся эта мысль кажется более логичной: если профанам сложность и глубина музыки Моцарта недоступна, то музыкантам она должна открыться, и, действительно, трудно понять, что есть музыканты, не ценящие Моцарта.