В ожидании оперы

Как трудно овладеть впечатлением и выразить его в словах!
Меня мучает сейчас невысказанность, а может быть, невысказываемость, того, еще детского, впечатления от оперы,  от оперного театра, и, прежде всего, от начала какого-нибудь «ночного» акта – вроде второго действия вердиевского «Дона Карлоса». Этот театральный ноктюрн помимо всякой музыки, помимо всякого действия, символизировался мрачным сине-сиреневым светом, почти равномерно освещавшим еще не раскрытый занавес. Тут видим мы нечто совершенно иное по сравнению с мощно льющимся желтым светом, подражавшим солнечному и предварявшим начало широкой массовой картины, когда после первой громкой и решительной фанфары оркестрового вступления звучность вдруг ослабевала, но пульсация мажорных аккордов, их сильный разбег и необоримое crescendo  обещали зрителю торжественное и праздничное зрелище: едва раскрывался занавес (музыка тут и была такова, что словно предназначалась лишь для того, чтобы сопровождать акт раскрытия занавеса: «се разодранная завеса!»), как  публика начинала аплодировать, ибо ее взору представало действительно нечто захватывающее: огромная площадь перед собором, рыцари, герольды, монахи, а в правом углу сцены возвышался королевский трон, еще пустовавший, еще ждавший того единственного, кто достоин занять его.
Как непохожи эти ощущения на те, что владели мной перед началом ночной сцены! Под оркестровую, тихую и неторопливую,  прелюдию, которая будто бы вырастала из мрачного лилового освещения, служила его звуковым эквивалентом, медленно раскрывался занавес, обнажая декорацию: всего один темно-синий куст, знак ночного сада, и два полукружия белой лестницы, что спускалась из глубины сцены на авансцену; и тут почему-то, как всегда в начале таких картин, я ощущал странное дуновение прохладного, едва, впрочем, заметного, ветерка. Возникал словно легкий сквозняк, который чувствовался тем сильнее, чем ближе к сцене вы сидели. Этот легковейный ночной зефир, прилетал, казалось,  из глубины темного пространства, из-за кулис, и был непременным атрибутом спектакля – не в меньшей степени, чем музыка.
Наконец, когда смолкал оркестровый прелюд, в котором несомненно сильное влияние Берлиоза (иногда, в зависимости от постановки, он дополнялся далеким перезвоном колоколов), и музыка застывала на тихом аккорде струнных, появлялся человек с письмом в руках: “A mezzanotte in la giardin de la regina…”

Отрывок

Мои мысли бессвязны. Есть  проблески - не больше. Остальное - хаос, над которым носится окруженный непроницаемым туманом мой дух. Томление, неопределенность... Крики, жалобы, стоны, незнакомые голоса: “... не признаю в нем великого гения. “ Какая чепуха! Вы не можете не быть захваченным с первых  тактов, с первого же аккорда  - трезвучия ми минора - у оркестра и органа, этой могучей раскачкой, этим мощным непрекращающимся пульсом  на тонике ми и, словно цветы, раскрывающимися голосами инструментов - пока не вступит хор: “Kommt ihr Tochter, helft wir klagen...”

   Я не могу забыть и тот концерт в Большом Зале - свет оставили почему-то только на сцене, хотя физиология  неоспоримо доказывает, что при ярком свете восприятие музыки тоже ярче, острее. И вот, слушая эту длиннейшую ораторию, не в силах порой побороть почтительную скуку, я был буквально зачарован арией сопрано в ля миноре, сопровождаемой флейтами и гобоями.

   У кого-то я читал, что здесь осуществлен синтез Евангелия, Гомера и Шекспира. Возможно, не знаю, но только знаю, что нигде в музыке - вплоть до “Парсифаля” - никто не смог передать с такой силой выразительности ощущение миров, отдаленнейших миров, жутких и святых. Флейты и гобои плетут свои кружева, поет сопрано, остальные солисты сидят и слушают, но все это условное исчезло и появилось видение подлинных страстей, Палестина возникла перед нами - живая, не театр, но жизнь. И рядом - ощущение чего-то недоступного слову, ощущение мистическое,  присутствие “Бога живаго” - подобное же рождается, когда смотришь на снеговые вершины гор. Явление старого жреца перед Тамино, вступление флейты в последнем фортепьянном концерте, слова монаха в “Доне Карлосе” Шиллера, весь “Парсифаль”. Как беспомощно мое слово!

   После перехода в До мажор, точнее, после обольстительного, почти моцартовского каданса, у низких гобоев неожиданно звучит си-бемоль, и тритон си-бемоль-ми тайно околдовывает нас - в иерархию бесплотных сил, символизируемых деревянными духовыми, прежде всего, флейтой, этим древнейшим инструментом человечества, незаметно вползает легкая тень. Злой Дух, но от Господа. Нет, нет! Конечно, я преувеличиваю! Легкий налет тьмы, омраченный ангел... Затемнение божественного лика.

---

Моцарт - Соната F-dur, K. 497

Тени и скачка - вот сквозные образы  сонаты. Как в "Лесном царе" Гете (очень важно в этой связи прочитать разбор Цветаевой гетевского стихотворения). Мы все время слышим (и видим) какие-то зловещие тени, когда темы отражаются в басах и словно деформируются.

И еще:
"... мы несколько раз, наслаждаясь несказанно, исполнили вступительное Andante - печальное и таинственное фаустовское размышление - я так и вижу одинокого, уже состарившегося, мыслителя в его келье, ночью, раздумывающего о судьбах мироздания, особенно это секвентно повторяющаяся и отражаемая глубокими басами скорбная фраза, и самый конец, когда предельно далекие регистры, верх и низ, звезды и ночная планета, противостоят друг другу: “Он думал о своем ночном самоуглубленном раздумье перед пламенем, которое чертило и пело”.
(Из одного письма.)

Вчера слушал в исполнении И. Хеблер и Л. Хоффмана, сегодня - М. Гринберг и Н. Забавниковой. Хеблер и Хоффман играют очень хорошо, но всё же у них просвечивает некая академическая уравновешенность, и, например, в кульминации разработки 1-й части, где, как пишет Аберт, "главная тема вступает в борьбу не на жизнь, а на смерть", мне не хватало драматизма. У Гринберг и Забавниковой интерпретация как раз в высшей степени драматична (и во второй части тоже, где скорбная кульминация в разработке перекликается с медленным вступлением), а финал у них просто страшен (возможно, в силу резкого - "ничего приятного уху" - выделения мелодических линий в басах).

Bach - Ricercar a6 (Musikalisches Opfer)

Это не я. Это другое лицо.

Ф.М. Достоевский. Бобок

Толстой считал фугу искусственным, выдуманным родом музыки. И, если вдуматься, это глубоко верно! Полифония -  Логос музыки, а музыка имманентно враждебна логике. Но она вбирает в себя чуждое себе: математическая конструкция контрапункта становится непосредственно видимым и слышимым логосом. Некоторые мыслители полагают даже, что полифония, по крайней мере, в максимальных своих проявлениях, предназначена не для уха, а для глаза, да и для него только потому, что у человека отсутствует орган для восприятия чисто духовного. Последняя мысль высказана Томасом Манном как раз в связи со знаменитым шестиголосным ричеркаром Баха из “Музыкального приношения”: “И правда, существует музыка, нимало не считающаяся с тем, что ее слушают, более того, исключающая слушание. Так обстоит дело с шестиголосным каноном Баха, являющимся обработкой одной музыкальной мысли Фридриха Великого. Это произведение не предусматривает ни человеческого голоса, ни какого-либо инструмента, оно - музыка в ее чистой абстракции”. Закроем глаза на то, что великий писатель наивно назвал ричеркар каноном, и скажем прямо: идея красивая, но вряд ли верная. Разве можно увидеть великую печаль, соединенную с ликованием, когда, наконец, королевская тема проводится верхним голосом в главной тональности c-moll. Она словно вырывается из пустоты, из воцарившегося внезапно молчания, когда твердая поступь съеживается в мягких вздохах восьмушек. 

Брукнер - Симфония №6 A-dur (Г. Ванд)

По-моему, великолепная запись. Оркестр сверкает всеми красками. И все произведение исполнено на огромном подъеме, энтузиазм исполнителей передается даже через запись.
Мне всегда в этой симфонии с трудом давался финал. Не скажу, что и сейчас воспринял его. Чувствуешь, что именно здесь совершаются главные события, но слух уже устал, тем более, что в первых трех частях не знаешь, чему поражаться больше. Adagio - одна из изумительных медленных частей Брукнера. Его завершение напомнило мне стихи:

И как мечты почиющей природы,
Волнистые проходят облака.

И все-таки в интерпретации Ванда финал кажется наиболее убедительным.

Фрагмент неопознанного дневника