Фараон

Статуя Аменхотепа IV (Эхнатона) в Лувре (из Карнака, ок. 1350 г. до н.э.)

Гайдн - Струнный квартет до минор, op. 17, №4

Я думаю, что этот квартет послужил "моделью" для последнего моцартовского квартета (F, K. 590), в первой части, по крайней мере, где есть прямые тематические пересечения с гайдновским квартетом. У Гайдна, конечно, нет такого "обвала" в первой фразе, таких резких обрывов фраз, неожиданных скачков динамики. Вообще нет этого "хохочущего отчаяния", что пронизывает квартет Моцарта. И нет "авангардистской какофонии" разработки финала К. 590.
Но и то, и другое сочинение - на высшем уровне гениальности. Это вам не бирюльки Боккерини, Диттерсдорфа, Розетти e tutti quanti.
А роскошное Adagio cantabile квартета Гайдна могло быть образцом для таких же удивительных медленных частей в моцартовских циклах, как квартеты К. 387, К. 499, квинтет К. 515, фортепианное трио К. 502. В последнем квартете Моцарта медленная часть как раз весьма аскетична, это Lacrimosa для струнного квартета.

Губайдулина - Десять прелюдий для виолончели соло (А. Ивашкин)

Лет 20 назад, слушая это сочинение (в исполнении В. Тонха), я подумал о  стихах Ахматовой:

Но это... по капельке выпило кровь,
Как в юности злая девчонка - любовь.
И, мне не сказавши ни слова,
Безмолвием сделалось снова.

И я не знавала жесточе беды -
Ушло, и его протянулись следы
К какому-то крайнему краю,
А я без него... умираю.

Это относилось в последней прелюдии, где играют исключительно пиццикато. Как капли крови, оставляемые раненым зверем...
Но сейчас я сам удивился, как могла возникнуть такая ассоциация.

М. Фуко - "Живопись Мане"

Очень интересная лекция!
Но некоторые приемы, которые Фуко характеризует как открытия Мане, можно видеть иной раз в в картинах классического стиля.
Например, символический показ расстояния путем "неправдоподобного" уменьшения тел можно видеть в "Искусстве живописи" Вермеера (Вена), где художник несоразмерно велик по сравнению с моделью. Тем самым модель символически отстраняется от мастера, а мы видим их, "топологически", совсем рядом.
Игру с лицевой и обратной стороной полотна можно заметить в одной из самых поразительных в истории живописи картин - в "Менинах" Веласкеса (Прадо). Надо, кстати, перечитать головоломный текст Фуко в "Словах и вещах" об этой картине.
Ведь что мы там видим?
Художник, изображенный на картине, пишет портрет короля и королевы, и холст повернут к зрителю. т.е. к нам, тыльной стороной, а лицевую сторону создаваемого полотна видит тот, кто встанет перед зеркалом, в котором отражаются портретируемые. 
Но мы, зрители картины, видим обратную сторону "картины в картине" как раз стоя перед лицевой стороной созерцаемого реального полотна, а чтобы увидеть лицевую сторону  "картины в картине" (портрета короля и королевы), нам следовало бы обойти полотно, т.е. реальную картину Веласкеса, с тыла (что невозможно, т.е., не даст желаемого результата, в силу несовпадения пространств - нашего и изображаемого; точно так же мы не можем встретиться реально с персонажами романа. Или, как бы сказал Бердяев, эта встреча невозможна феноменально, а возможна только ноуменально).
***
Пикассо, в одной из своих работ "По "Менинам" Веласкеса" изображает в пересечении линий не только "скелет" классической картины, как бы тем самым анатомируя ее, но и структуру материальной основы самого полотна (такое изображение фактуры, материи полотна, через игру линий Фуко относит к одному из открытий Мане) . Но у Пикассо читается еще и нечто зловещее в этих одушевленных геометрических фигурах (треугольниках, трапециях), что-то вроде "the pitiful, the merciful ghouls" Эдгара По. В сущности, это геометрический миф (как в платоновском "Тимее"). Но инспирировано, может быть, образом карлицы у Веласкеса, столь же реальным, сколь и гротескно-фантастическим, с оттенком чего-то зловеще-печального.


Художник нам изобразил
Глубокий обморок сирени
И красок звучные ступени
На холст, как струпья, положил.
Он понял масла густоту --
Его запекшееся лето
Лиловым мозгом разогрето,
Расширенное в духоту.
А тень-то, тень-то все лиловей,
Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет,--
Ты скажешь: повара на кухне
Готовят жирных голубей.
Угадывается качель,
Недомалеваны вуали,
И в этом солнечном развале
Уже хозяйничает шмель.

PS. Какое тонкое замечание у Фуко о тени флейты в "Флейтисте" Мане! Я видел этого гениального "Флейтиста" еще в молодости, в Москве, в феврале 1971 года, на луврской выставке в ГМИИ. Картина висела на главном месте, в нише Белого зала, была центром выставки. А сейчас в d'Orsay она находится в крайне неудачном месте, в каком-то полутемном закуте.

Чего не читал Достоевский?

Один мой молодой друг, читая "Братьев Карамазовых", нашел там места в духе "дешевой мелодрамы" и заметил, что вообще некоторые вещи там производят совсем не то впечатление, на которое рассчитывал автор. И все потому, что он, т.е. мой друг, прочитал много такого, чего не читал Достоевский.
Бедный Достоевский! Он не читал Джойса...
(Правда, на вопрос о конкретных примерах слабой начитанности Достоевского ответа я не получил.)

Клавирные концерты Моцарта в аутентичном исполнении

Дублирую вчерашний пост в ЖЖ, а также некоторые комментарии к нему.


Традиционно отмечаю начало месяца. И заодно - начало календарной весны.
Чудесная, преждевременная февральская весна, похоже, отступает, и зима возвращается. И, думаю, надолго. Что же делать, мы - страна зимняя.
Так что пока не скажешь, что "the cheerful Spring came kindly on".
***
Вчера, при опустошительном набеге на магазин на Садовой Триумфальной, купил 9-дисковый комплект моцартовских клавирных концертов в аутентичном исполнении (дирижер Дж. Э. Гардинер, солист - М. Билсон). Прослушал вчера только 26-й (К. 537).
Странное впечатление... Все время мне мешал явный дисбаланс между весьма мощным звучанием оркестра и чахлым звуком аутентичного соло. Кажется, что такой аутентизм вредит сочинению. Но надо слушать дальше.
***
Концерт d-moll, K. 466

Вот это, в целом, удовлетворило меня. Должен отметить выполненные со вкусом каденции солиста. Правда, во второй части украшения, вставляемые им, мне иногда мешали. Но мне это вообще не нравится, хотя я понимаю, что во времена Моцарта так делали.
Информация об инструментах:
1. Philip Belt, New Haven (USA), 1977. Сконструирован по концертному инструменту Моцарта (ныне в Гебуртхаус в Зальцбурге), построенному Антоном Вальтером в Вене в начале 1780 г. (все концерты, кроме К. 491 и К. 595).
2. Derek Adlam, по А. Вальтеру; инструмент любезно предоставлен К. Хогвудом (К. 491 и 595, а также третий клавир в К. 242, на котором играет Мелвин Тэн).
***
Но само сочинение! Я иногда думаю, что это самый великий моцартовский концерт.

Концерт c-moll, K. 491

Тоже очень хорошо. Великолепен оркестр. В частности, в разработке 1-й части дирижер выделяет оркестровые партии, которые обычно дирижеры склонны затушевывать. Трагизм сочинения всячески подчеркнут, в исполнении нет и следа академической умеренности.

Правда, самая страстная и трагическая вариация финала, в которой солист и оркестр играют по очереди, на фортепиано звучит несколько игрушечно.

Но в целом оставило очень глубокое впечатление. Эта музыка давно так не волновала меня.

*** 

Но все же при таком исполнении музыка Моцарта теряет в своей вокальности, что для Моцарта очень существенно. Его музыка поет.

Еще о Шостаковиче

В старом дневнике (2001 г.) нашел некоторые записи о Шостаковиче, которые пришлись мне по душе и сейчас.

1 августа
(О Втором виолончельном концерте)
Личность все время хотят вовлечь в какой-то пляс (ритуал, хоровод), заставляют произносить дурацкие официальные речи (каденция под бубен). Фанфары в кульминации предваряют блатную песню - великолепный портрет нашей власти. Но все амбивалентно, не напрямую, - и в силу этого совершенно гениально.

25 сентября
(О Девятой симфонии)
Как изумительно передает эта музыка аромат нашей советской эпохи! Под покровом юной, радостной, чудесной жизни таятся некие чудища, мертвецы, которые хотят притвориться живыми и веселыми. И в конце симфонии, в генеральной кульминации, они все-таки справляют свой шабаш, чествуют Верховное Существо, Верховного Борова. А потом - разбегаются, исчезают, как дым.

(Об Альтовой сонате)
Умирающего обступают милые, но бесплотные и шелестящие призраки прошедшей жизни.